Севериан остановился.

— Я слишком долго позволял тебе говорить со мной. Это было моей ошибкой.

Он двинулся к ней без спешки. Ни ярости, ни суеты, ни сломанного старческого бешенства. Та же ровность, с которой он прежде благословлял, объяснял, приказывал. Как будто и теперь всё ещё имел право.

Аэлия метнулась в сторону, схватила лампу за тяжёлое основание и швырнула в него.

Удар вышел неровным, но сильнее, чем она сама от себя ожидала. Лампа ударилась о край стола, свет сорвался, качнулся, колпак перекосился. По стенам пошли рваные тени. Что-то стеклянное со звоном раскололось о пол. Севериан дёрнулся, рукав рясы пошёл складкой.

Аэлия снова рванулась к двери.

Он перехватил её прежде, чем пальцы коснулись ручки.

Плечо с глухим ударом врезалось в дерево. Боль вспыхнула сразу. Она ударила его локтем, пяткой, вслепую, куда попадёт, и почувствовала, что попала: он коротко выдохнул сквозь зубы. Но пальцы на её руках только сжались крепче. Сухие, морщинистые, цепкие. Слишком сильные.

— Не заставляй меня причинять тебе боль, — произнёс он у самого её виска.

От его дыхания у Аэлии на миг всё подломилось внутри.

Старая кожа, масло, что-то сладковато-прелое, храмовое — от этого раньше хотелось опускать голову и молчать. Теперь тот же запах обжёг мерзостью; будто что-то, чему её с детства учили верить, сгнило у самого лица. Желудок сжался так резко, что во рту выступила кислота.

— Отпустите меня.

Он прижал её крепче.

— Если бы ты просто поняла, что именно я пытаюсь сохранить—

— Не смейте.

Аэлия дёрнулась так резко, что ткань на плече затрещала. На миг его лицо повело чужой, злой судорогой, словно под старой кожей на секунду выглянуло то, что там сидело всегда. Под качнувшейся лампой глаза провалились так глубоко, что показались двумя чёрными дырами.

Он сжал её челюсть.

— Хватит.

Аэлия укусила его за ладонь.

Он выругался и толкнул её назад. Бедро с размаху ударилось о край стола. Что-то металлическое звякнуло и покатилось по полу. Колено подломилось, но она успела схватить первое, что попалось под руку, — тяжёлый подсвечник — и ударила сверху вниз.

Севериан вскинул предплечье. Подсвечник выскользнул из её пальцев и ударился о камень. Комната дрогнула.

За дверью уже кто-то был.

Сначала — шаги. Быстрые, сбивчивые, бегущие по коридору.

Потом — голоса. Не слова, только рваные клочья звука.

Севериан тоже услышал. Но не отступил.

Он развернул её к себе, вдавил в край стола так, что из груди вышел воздух, и навалился ближе, отрезая даже тот жалкий клочок воздуха между ними. Его ладонь скользнула по ткани ниже, под подол, и Аэлию будто прожгло изнутри — не жаром, а чем-то холодным и мерзким, от чего тело на миг перестало быть своим. Его пальцы показались ей не пальцами, а слепыми морщинистыми червями, проникающими внутрь.

Она дёрнулась так резко, что мир на секунду побелел и съехал в сторону.

— Не рыпайся, сука, — прошипел Севериан. — Или твой народ ляжет раньше, чем ты успеешь крикнуть.

Аэлия услышала короткий шорох — будто он что-то расстегивал, — и именно от этого тихого звука её едва не вывернуло.

Стыд. Ярость. Тошнота. Почти детское неверие, что это происходит с ней и в этом свете, в этой комнате, где ещё минуту назад стояла лампа и стол был просто столом.

И уже за этим поднялось одно животное, невыносимое желание — вырваться из собственного тела, лишь бы не чувствовать.

Она дёрнулась снова. Бессмысленно. Изо всех сил. Ногти скользнули по его коже. Она уже не знала, куда бьёт, что задевает. Только бы не замереть. Вейра же учила: бей, рви, выкручивайся. Не будь слабой. А она всё равно была жалкой слабачкой.

Слёзы уже жгли глаза. Только не сейчас.

За дверью грохнуло.

Один удар.

Петли дрогнули.

Севериан повернул голову на звук. Аэлии вздохнула и ударила его в горло ребром ладони. Удар вышел слабее, чем нужно, но он всё же отшатнулся на шаг.

И вдруг стало тихо.

Дверь распахнулась внутрь.

Вейра влетела первой. Всё остальное появилось позже, отдельными кусками: свет из коридора, чужие силуэты, тяжёлое дыхание, крик Миры, блеск металла в руке Лисандра.

Сначала Вейра увидела не комнату. Не старика. Не качнувшуюся лампу. Только Аэлию — сбившуюся к краю стола, с перекошенным воротом.

И что-то внутри оборвалось.

Только потом она увидела Севериана.

Он повернулся к двери. Его губы дрогнули, словно собирался что-то сказать. Объяснить, назвать всё это необходимостью, вернуть себе голос.

Не успел.

— Живым! — крикнула Мира. — Брать живым!

Николас что-то крикнул следом, но Вейра уже не слышала.

Она оказалась рядом с ним так быстро, будто между дверью и его грудью не было расстояния. Нож вошёл снизу вверх грубым, плотным толчком.

С губ Севериана сорвался рваный звук и тут же перешёл на хрип.

— Вейра! — начал Лисандр.

Поздно.

Второй удар пришёлся почти туда же.

Потом третий.

Потом ещё.

Мира дёрнулась вперёд, но Виктор жёстко удержал её за предплечье.

Комната сузилась до звука.

До мокрого, тяжёлого хлюпанья.

До короткого удара стали в мясо.

До собственного дыхания, которое вдруг перестало быть дыханием и стало рваным, слепым движением тела, не умеющего остановиться.

Она уже не видела лиц.

Только вспышки.

Белый свет, слишком яркий, как тогда.

Низкий, до боли знакомый голос у её виска: «Не двигайся».

Удар.

Оскал. Сухой древесный запах, царапающий горло.

Удар.

Шершавые руки, трогающие её спину. След губ на лбу.

Удар.

Привкус железа.

Пол, уходящий вниз.

Её пальцы снова и снова сжимали рукоять.

Удар.

Ещё.

Ещё.

Горячая, солёная кровь брызнула в лицо. Попала в ресницы, в глаза. Мир сразу стал красным и чёрным, расплывшимся. Она всё равно била.

Пока ничего не осталось.

Глава 23

Кровь не отпускала.

Она всё ещё сидела на руках — в сгибах пальцев, под ногтями, на языке, будто въелась и туда. Где-то рядом кто-то говорил. Кто-то ругался. Мирин голос резал сквозь гул: дура. Потом всё распалось на куски — шаги, дверь, скрип дерева, чьё-то тяжёлое дыхание. И яснее всего, как назло, — руки Лисандра. Одна под спиной, другая под коленями. Он нёс её так ровно, будто она не была заляпана чужой смертью с головы до пят, а у неё в это время пальцы всё ещё сжимали с упрямством пустоту.

Потом была тьма. Она не знала, сколько проспала. Потом пришёл ламповый свет.

Он бил в веки тупой тяжестью, как после лихорадки. Потом — край стола. Смятая бумага, чья-то кружка. Потом уже остальное нехотя собралось вокруг.

Дом Аэлии.

Большая комната, слишком тёплая после каменных коридоров. Воздух стоял от людей, закрытых окон, от еды, которой кто-то пытался вернуть дому видимость обычной жизни.

Вейра сидела на стуле так, будто её усадили и забыли объяснить зачем. Спина не касалась спинки. Пальцы лежали на краю стола, слишком напряжённые для покоя.

Аэлия сидела напротив, с прямой, почти неподвижной спиной. Она перебирала бумаги с загнутыми углами, с пятнами воска на полях. По обе стороны от неё стояли храмовые стражи. Не близко, но достаточно, чтобы взгляд упирался в них как в поставленные наспех подпорки. Сама Дева держалась без их помощи. Только по сухой линии губ было видно, чего ей это стоит.

Лисандр расположился у стены, вполоборота к столу и двери. Так, чтобы видеть всех и не принадлежать никому. В полутьме лицо казалось ещё суше, а взгляд — спокойнее, чем имел право быть после всего, что случилось внизу.

Мира ходила быстрее остальных. Николас стоял ближе к лампе, разбирая листы с таким видом, будто одни эти бумаги уже оскорбляли его своим существованием.

Гюнтер вышел из соседней двери с миской в руках и поставил её перед Аэлией молча.

В ней был густой суп: коренья, соль, тёплый пар, едва заметный жир на поверхности. Простой запах ударил Вейру сильнее, чем должен был. Желудок дёрнуло от пустоты, от этой домашней теплоты, и в тот же миг поверх неё вернулся другой — железо, сырость, хрип, горячая липкость на запястье. Горло свело. Она сглотнула и снова почувствовала кровь, которой на ней уже не было.