Глаза Лисандра сузились. Он оттолкнулся от трубы, шагнул к ней, поднял руку и остановил в сантиметре от её запястья.

Тень от его плеча легла Вейре на грудь и шею. Воздух между ними стал теплее. Кожа на руке отозвалась раньше, чем разум успел её одёрнуть: под кожей вспыхнуло что-то живое и потянулось ему навстречу, слишком охотно.

— Можно? — спросил Лисандр.

— Нет, — отрезала она.

Он сразу убрал руку.

Вейра с неприятной ясностью поняла: она не отступила. Не вжалась в стену, не ушла в сторону, не попыталась разорвать расстояние. Её тело рядом с ним уже не сводило в тугой узел. Тяжесть никуда не делась, просто перестала быть чужой.

За этой мыслью поднялась другая, холодная и точная: интересно, какой звук издаст его грудная клетка, если пустить клинок под рёбра. Изменится ли этот глухой, неправильный стук сразу или ещё успеет сделать несколько упрямых ударов под сталью, прежде чем замолкнет.

— Значит, ты исправляешь мир ножом, — сказала Вейра.

Лисандр вскинул на неё взгляд.

— Как и ты, — ответил он. — Просто ты пока называешь это аккуратнее.

Вейра фыркнула.

— Не ставь меня рядом с собой.

— Хорошо. Ты всё ещё веришь, что разница есть.

Он повернул голову, прислушиваясь к далёким звукам города. С нижних уровней тянуло горячим воздухом, углём и чем-то горьким, почти лекарственным. Его дыхание едва коснулось её щеки. Вейра вздрогнула, но с места не двинулась, и от этого собственное тело показалось ей слишком тихим.

Лисандр надел шляпу, поправил поля пальцами.

— Тебе нужно поспать. Завтра будет хуже.

— Утешил, — буркнула Вейра.

— Я не умею утешать.

Он уже шагнул в темноту, когда остановился и обернулся вполоборота. Свет задел край его глаз.

— Если снова станет так, как сегодня, — позови. Даже если в этот момент захочешь меня прирезать.

Вейра отвела взгляд.

— С чего ты взял, что я вообще об этом думаю?

Уголок его рта дрогнул.

— Да так, есть ощущение, — сказал Лисандр.

Его плащ скользнул в темноту, и через секунду коридор снова стал пустым. Только воздух ещё хранил чужое тепло.

Вейра осталась у стены. Холод камня медленно проходил в лопатки. Кожа левой ладони отозвалась тихим, упрямым пульсом. Под этим пульсом ей всё ещё слышался тот глухой, неправильный стук из его груди, будто внутри неё упрямо держалось то, от чего разум уже хотел избавиться.

Глава 17

Туман лежал над мостами ночного Вереста тяжёлым слоем.

Ксавьер шёл впереди. Воротник мундира тёр шею, рукава опять сползли к костяшкам, и эта мелочь раздражала сильнее, чем шаги за спиной. Погоны с лейтенантским знаком сидели на нём так, словно их выдали по ошибке, и ткань это знала лучше него.

Позади двигался строй. Лука ступал тяжело, и мостовая под его сапогами едва заметно отзывалась. Рейа держалась на правом фланге с той неподвижностью, в которой уже чувствуется рывок. Солин шёл в полшага справа и тихо насвистывал себе под нос. Тэрин время от времени опускал взгляд в тусклый прямоугольник прибора на запястье.

Замыкала строй Кейлин. Её холодный взгляд скользил по улицам, аркам, тёмным окнам. Тусклые фонари придавали пепельным волосам металлический отлив. Она шла ровно, будто улица сама уступала ей шаг. Ничего вызывающего в этом не было; именно поэтому смотреть на неё было особенно неприятно, будто рядом с ней его собственная форма сидела ещё хуже.

Старшим офицером поставили её. На бумаге отряд вёл Ксавьер, но бумагам люди не верят.

Сапог Ксавьера скользнул по влажному камню. Тонкий скрежет распорол туман.

— Шагаешь так, будто улицам отчёт сдаёшь, — сказала Кейлин.

Рейа фыркнула. Тэрин ещё ниже опустил голову над прибором.

Ксавьер выровнялся. На миг обернулся через плечо. Его взгляд встретился с её взглядом. Угол её брови едва заметно дрогнул. Он сразу отвернулся, стараясь держать плечи прямыми.

На Вересте они были уже несколько дней, а «неизвестный объект» будто провалился в сырость, доки и чужое молчание. Стража и дозорные отвечали одно и то же: в порт заходили только торговые и пассажирские суда — без меток, без сбоев, без отклонений по эфиру. Всё было слишком чисто.

После моста улица сузилась. Дома придвинулись ближе; камень потемнел от сырости. Над пролётом горел один фонарь.

Запах тоже переменился. К сырости примешалась кислая гниль, во рту появился привкус ржавчины.

Сначала Ксавьер услышал удар, потом — сдавленный стон. Ещё один удар.

Солин перестал насвистывать.

Под фонарём, посреди переулка, на коленях стоял старик. Плащ висел на его худом теле мокрой тёмной тряпкой, острые плечи дрожали. Перед ним лежала перевёрнутая корзина. По камню расползлись мятые фрукты и маленькие стеклянные баночки; одна уже разбилась, и сироп вытек липкой лужей, в которой дрожал свет. Старик держался за ручку корзины и всхлипывал.

Над ним стояли двое. Та же форма Дозора, те же нашивки в виде глаза. Широкоплечий, с тяжёлой челюстью и белым шрамом от скулы к уху, держал старика за ворот. Второй — худой, сухой, с лицом, на котором слишком хорошо приживалась ленца, — водил носком сапога по рассыпанному товару, разбрасывая липкие ошмётки по камню.

— После сигнала всё закрыто, — протянул широкоплечий. — А ты всё тащишь эту дрянь…

— Я… только до угла… родимые… — прохрипел старик.

— «До угла», ага. Потом «ещё чуть». Потом «да я почти»… — худой скривился. — Все вы, сука, одинаковые.

Сапог вошёл старику в бок. Тот сложился и выдохнул так, будто из него выбили последний воздух. Пальцы соскользнули по земле, но ручку корзины он не выпустил.

У Ксавьера похолодело между лопаток, как всякий раз, когда нужно было заговорить первым. За спиной сгустилось молчание отряда.

— Лейтенант? — негромко сказал Лука.

Ксавьер прикусил губу. Внутри поднялся знакомый, выученный голос: «Только не мямли. Не дай им это услышать.»

Он вдохнул и шагнул вперёд.

— Дозор, отставить.

Голос прозвучал тоньше, чем следовало, и он сразу понял, что это услышали все. Широкоплечий повернул голову. Воспалённые глаза скользнули по нашивке у Ксавьера на груди, задержались на кисти в перчатке, потом на лице.

— Глянь-ка. Лейтенант.

Худой перестал пинать фрукты и медленно перенёс каблук на целую банку. Стекло хрустнуло сухо и тонко.

За спиной что-то сдвинулось. Рейа чуть подняла подбородок. Лука ушёл вбок. Солин и Тэрин остались у стены. Кейлин не двинулась; свет по-прежнему держался только на краю её плеча.

Ксавьер сделал ещё шаг. Взгляд тянуло вниз — к сиропу, к осколкам, к стариковым пальцам. Пришлось поднять его силой, словно внизу было безопаснее, чем в чужих лицах.

— Отойдите от него.

Широкоплечий прищурился.

— Видел хоть раз, как это «по инструкции» бывает? — спросил он. — Или только читал?

Худой повернул голову к Ксавьеру и оглядел его без спешки, с тем почти доброжелательным любопытством, от которого хотелось вымыть руки.

— Ты чего мямлишь, лейтенант? Уже как будто виноват.

Фраза вошла под рёбра. Воротник впился в кожу жёстче, как будто это слово — «лейтенант» — застегнули прямо на горле.

— Я повторять не стану, — сказал Ксавьер.

Широкоплечий усмехнулся.

— Вот щас и проверим.

Он по-прежнему держал старика за ворот, словно это был не человек, а часть груза, которую ещё рано бросать на землю.

Тишина в переулке натянулась. С фонаря стекла капля воды. Сироп липко блестел у носков сапог.

Ксавьер посмотрел на старика, на его впалые щёки, где лежала грязь.

— Отпусти его, — сказал он тише. — Сейчас.

Худой хохотнул.

Широкоплечий даже не повернул головы.

— Не хочу.

Стало так тихо, что Ксавьер услышал, как жидкость медленно капает с разбитой банки на камень.

Он шагнул ещё на полшага.

— Или…

Подошва задела край липкой лужи. Камень под каблуком оказался скользким. В сиропе на миг отразилось его смазанное лицо, вытянутое, будто чужое, слишком легко готовое сорваться. Он резко вернул стопу обратно.