Столовая была маленькой и низкой; в обычные часы она и правда походила на железный ящик, куда заходят только поесть и тут же выйти. Но теперь, после палубы, после ветра, после метеорного света и долгого напряжения в теле, она вдруг будто разошлась вширь — не стенами, а теплом голосов, паром от еды, самой возможностью сесть и не ждать следующего удара. Откидной стол, прижатый к стене двумя тяжёлыми петлями, казался почти праздничным. На исцарапанном дереве теснились кружки, бутылка янтарного напитка, миска с солёными сухарями и тяжёлая кастрюля тушёнки, от которой поднимался густой мясной пар.

Гюнтер уже третий раз рассказывал историю про корабль-призрак, а Кайрос пытался ему объяснить, что здоровяк просто был пьян и ему всё почудилось.

Смех прошёл по столу. Виктор ловко выбил пробку из бутылки; она ударилась в потолок, отскочила и с металлическим цоканьем покатилась по полу.

— За то, что мы всё ещё живы, — торжественно объявил он и начал разливать по кружкам.

Резкий, терпкий запах напитка сразу поднялся над столом.

Вейра сидела между Тео и Маркусом, ближе к середине. Спина упиралась в жёсткую лавку, ступни сквозь подошвы чувствовали холод пола. Впервые за долгие часы телу не нужно было держаться за поручни, не нужно было угадывать следующий толчок, не нужно было быть настороже каждую секунду. Отголоски метеорного ветра ещё дрожали внутри, но здесь, в пару, в тесноте, в неровном людском гуле, постепенно слабели.

— Подожди с тостом, — сказала Ирэн. — Дай хоть хлеб пожевать.

— Хлеб — роскошь, — отозвался Гюнтер. — На войне сначала пьют.

— Мы не на войне, — сказал Тео.

— Мы всегда слишком близко к ней, — тихо заметил Николас.

Лисандр за стол не сел. Он стоял у иллюминатора. За стеклом тянулись редкие огненные следы, и по его неподвижности казалось: смотрит он не на них, а сквозь них, туда, куда уже никто из сидящих за столом дотянуться не может.

Виктор разлил последние капли янтарной жидкости по кружкам. Одну подвинул Вейре, другую — Маркусу, третью поставил на край стола, ближе к Лисандру, как приглашение, в которое сам не слишком верил. Потом поднялся и, держа кружку на уровне глаз, произнёс:

— Раз уж сегодня никто не умер и корабль цел, предлагаю отметить это.

Он усмехнулся.

— За тех, кто не разбился.

Кружки поднялись и стукнулись друг о друга.

По спине Вейры прошёл холодок. Эти слова стояли слишком близко к правде, чтобы остаться просто тостом. Мысль о том, что никто за этим столом не знает, где окажется через час — за кружкой, у руля или в чьей-то памяти, — кольнула её так резко, что под рёбрами будто сжалось что-то живое.

Она отпила маленький глоток. Напиток обжёг язык, прошёл по горлу горячей полосой, и тепло медленно стало расходиться под грудиной.

На минуту мир упростился до почти смешной ясности: люди сидят за столом, спорят, перебрасываются глупостями, ругаются из-за пустяков. Нет ни предупреждений, ни метеоров, ни кислого запаха эфира в фильтрах, ни той тишины перед ударом, когда все делают вид, что не слышат её. Только стол, еда, чужие локти, свет по краям кружек.

— Ты чего такая серьёзная? — шепнул Тео, ткнув её локтем в бок.

— Думаю, — сказала Вейра, не отрывая взгляда от стола.

— Не лучшее занятие для такого вечера.

— Я стараюсь.

Голоса снова заполнили тесное пространство. И именно поэтому пустота у иллюминатора притягивала взгляд сильнее. Вейра снова посмотрела туда.

Лисандр стоял всё так же — отдельно от стола, отдельно от света, отдельно от этого временного человеческого уюта. Кружка, которую Виктор поставил для него заранее, так и осталась нетронутой.

Вейра задержала взгляд дольше, чем следовало бы. Возникло странное чувство: он не просто смотрит на звёзды. Он прислушивается к чему-то за ними.

— Эй, Вейра, — Виктор легко толкнул её плечом. — Ты с нами?

— Да, — ответила она слишком быстро и чокнулась со своими соседями.

Тео вытащил маленькую гармонь. Пальцы нащупали клавиши и повели простую, почти детскую мелодию. Музыка легла на столовую и связала людей: кто-то подпевал в голос, кто-то — только губами.

Разговоры постепенно стихли. Лавки заскрипели, посуда звякнула, переходя из рук в раковину.

Вейра помогла Ирэн собрать миски, потом вытерла стол тряпкой. Пальцы вернулись к привычной работе. Но плечи так и не расслабились до конца.

Лисандр остался у иллюминатора один. Выходя, Вейра чувствовала это спиной — его молчание, его неподвижность, тот холодный след, который не исчезал, даже когда на него уже не смотрели.

Она не обернулась. Вышла из столовой слишком быстро, будто надо было уйти не в каюту, а подальше от собственных мыслей.

Коридор встретил её полумраком, ровным гулом корпуса и той сухой корабельной тишиной.

— Не привыкай к этому звуку.

Виктор стоял у противоположной стены, свободно опершись на неё спиной.

— К какому? — спросила Вейра.

— К тому, который обещает, что всё под контролем, — ответил Виктор. — Самый лживый звук на корабле.

Между тёплой столовой за спиной и тёмным ходом впереди они на миг оказались будто отрезаны от всего остального корабля.

— Виктор, — сказала Вейра. — Капитан… он…

Она не нашла слов.

Опасен. Спокоен. Чужой…

Виктор чуть прищурился, глядя на неё внимательнее, чем до этого.

— Капитан делает свою работу, — сказал он. — Иногда это и есть самое страшное.

Она хотела спросить ещё, но Виктор прервал её:

— Слушай. Если тебя вдруг потянет бродить по кораблю ночью, не суйся в северный отсек. Никогда.

— Почему? — спросила Вейра.

Виктор посмотрел мимо неё, в голый кусок стены.

— Потому что некоторые двери открываются у нас только один раз, — сказал он. — А обратно уже не выпускают.

У Вейры дёрнулось плечо.

— Там что? Склад? Лаборатория?

— Назови как хочешь, — ответил Виктор. — Но если увидишь на двери эмблему стеклянного сердца, разворачивайся и иди к себе. Сразу.

Эту эмблему она уже видела. На повязке, которую ей дал Тео, на флаге корабля. У отсека, возле которого металл казался чуть теплее, чем должен.

— А если не развернусь? — спросила Вейра.

Виктор усмехнулся.

— Тогда не говори, что я тебя не предупреждал.

Он оттолкнулся от стены и пошёл прочь, даже не проверяя, последует ли она за ним.

Вейра осталась в коридоре одна. Потом направилась по коридору, стараясь думать о чём угодно, кроме стеклянного сердца на двери.

Но мысль уже поселилась слишком глубоко.

Глава 8

Металл под подошвами глушил шаги.

Света в коридоре почти не осталось — только неровные пятна на полу и стенах.

Вейра шла быстро, не сбиваясь на бег. Спина оставалась прямой, но под воротом медленно стыла кожа.

Коридор тянулся одинаковыми секциями: люк, табличка, гул за стеной; люк, табличка, гул. Впереди встала тяжёлая, тёмная дверь с эмблемой стеклянного сердца. Под ней светилась надпись:

Сектор хранения. Доступ запрещён.

Сразу вспомнился голос Виктора:

«Если потянет бродить по кораблю ночью — в северный отсек не суйся. Никогда.»

Тогда это звучало как ещё одно правило. Теперь это «никогда» кольнуло под рёбра. Тело уже тянуло назад, прочь от двери, раньше, чем она успела понять почему.

Лампа над люком вздрогнула.

Ладонь легла на пластину, пальцы повторили подсмотренное недавно у Виктора: четыре касания, пауза, ещё два. На миг рука замерла. Потом нажала.

Под ладонью дрогнула панель. Внутри двери сухо перестроилось что-то железное; щёлкнул замок. По шву прошёл белый пар, створки медленно разошлись.

Вейра задержала дыхание и вошла.

Стены уходили вверх ярусами, теряясь в белом свечении. Вместо полок — врезанные в металл цилиндры. По стенам бежали тонкие трубки, на стыках лежал иней. На корпусах темнели номера, ниже мерцали огни — зелёные, жёлтые, красные.

Звук здесь был другой. Не рокот корабля, к которому тело давно привыкло, а низкая ровная дрожь — такая слабая, что ухом её почти не уловить, пока не почувствуешь в зубах, в шее, в тонкой коже у запястий.