Вейра смотрела в пламя. В глубине, на тёмной чешуе углей, ей всё ещё мерещилась узкая линия на металле зала — та самая черта, которую сегодня провели её эфир и лезвие.

Она отпила. Тепло обожгло язык, горло, разлилось по груди. Сердце уже билось ровнее. Но где-то в глубине ладони всё ещё жил чужой пульс — тихий, упрямый, лишний здесь.

Гюнтер откинулся к стене, вытянул ноги к огню.

— По старой привычке, — сказал он, пожав плечом, — коли уж расселись, кто-то должен травить байку. А то зря, что ли, греться.

Он качнул головой, будто уже согласился сам с собой.

— Ладно. Я начну. У меня дома тоже был очаг. Небольшой. Топили скупо, но жар держался. Дочка всё норовила залезть ко мне на колени, жена бурчала, что я её балую, а сама всё равно пела под нос одну и ту же южную дребедень… Я думал, так и будем жить. День, вечер, огонь. Одно и то же.

Он провёл пальцами по ожогу на щеке.

— А потом пришли дозорные. Дом полыхнул раньше, чем я до двери добежал. Я и сейчас не знаю, кого они тогда искали. Да уже и плевать. Сгорели все одинаково.

Вейра протянула руку и положила ладонь ему на плечо. Под пальцами была тяжёлая, живая кожа, тёплая даже сквозь ткань. Это тепло пошло вверх по руке так внезапно, что у неё на миг свело грудь.

Гюнтер кивнул ей и слабо, по-мужицки неловко улыбнулся.

— В лагере дозорных огня не было, — сказала Ирэн в тишину.

Она поджала ноги под себя и дёрнула плечом, будто ей стало холоднее от одной памяти.

— Были мерзкие лампы. Жёлтые. От них только гаже становилось. Это чтоб ты всегда был у дозорных перед глазами.

Пальцы на её колене сжались в кулак.

— Нас, мелких, держали под ними часами. Таскаешь эфирный металл — горят. Падаешь с ног — горят. Засыпаешь — всё равно горят. И только ночью, когда ты валяешься, как тряпка на койке, их наконец гасили.

Она опустила взгляд в огонь и едко усмехнулась.

— Не верю я такому свету.

Угольки треснули. Искры взлетели и тут же пропали.

Вейре на миг показалось, что огонь перед ней становится другим: выше, ярче, злее. Не этим маленьким, приручённым пламенем, а тем, которое жрёт дом изнутри. Таким он был в ту ночь, когда от её дома остался один пепел, а за дымом ещё были слышны крики родителей.

Кружка дрогнула в руке. Она сильнее вдавила металл в ладонь, возвращая себя в этот круг, к этому маленькому пламени, и только потом поняла, что задержала дыхание.

— Зато огонь честный, — сказал Виктор.

Несколько голов повернулись к нему.

Он сидел чуть в тени, закинув ногу на ногу.

— Он не брешет, если будет жечь твои кости, — Виктор кивнул на пламя. — Если согреет — тоже. А вот люди… — он слегка повёл плечом. — Люди сначала погреют, а потом прожгут жопу.

Ирэн посмотрела на него.

— Ты чё несёшь? На нас намекаешь?

— Мне нравится смотреть, как люди режут друг друга, — сказал Виктор. — Появляется работа для врача.

Слабый смешок прошёл по кругу.

Он перевёл взгляд на Вейру. Огонь подсветил тени у него под глазами, а голос остался лёгким.

— Кстати, не думал, что ты такая ловкая и вне настоящей драки.

Она моргнула.

— Вне настоящей драки? — переспросила Вейра. — Я только разогревалась, чтоб надрать вам задницы.

Негромкий смех прошёл по кругу второй волной.

— Особенно с импульсом в лицо, — сказал Лисандр.

Он сидел дальше всех. Шляпа лежала рядом на выступе, тёмные волосы падали на лоб. Огонь делал его лицо мягче: подсвечивал линию губ, сухой блеск глаз, жилку у виска — всё то, что в обычном свете пряталось лучше.

— Ты что-то имеешь против? — спросила Вейра и подняла кружку чуть выше.

— Моё лицо — вполне, — ответил Лисандр и лениво провёл пальцем по щеке.

Вейра отпила.

— Врёт, — вмешался Маркус. — Кэп давит на жалость. Сейчас ещё попросит подуть.

— Ещё слово, — сказал Лисандр, не глядя на него, — и подуют уже на тебя.

Маркус поднял ладони.

— Всё. Молчу.

Кайрос устроился почти вплотную к очагу. Его железная рука была вытянута к пламени. Он провёл пальцами по металлу, потом посмотрел на Вейру так, будто решал, ругаться сейчас или потом.

— Чуешь? — спросил он.

— Что? — Вейра чуть наклонилась к нему.

Кайрос постучал костяшками по собственной железной руке. Фиолетовые прожилки вспыхнули и тут же погасли.

— Воздух, — буркнул он. — Дёргается, когда ты рядом. Это не костёр шалит. Это твоя дрянь наружу лезет.

На секунду стало слишком тихо. Вейре захотелось огрызнуться раньше, чем кто-то ещё успеет посмотреть на неё иначе. Она уже набрала воздух.

Виктор усмехнулся, но глаза у него оставались настороженными.

— Если начнёшь светиться, — сказал он, — хоть фонарь таскать не придётся.

— Всю жизнь об этом мечтала, — отозвалась Вейра.

— Не ной, — проворчал Кайрос. — Светишься — значит, ещё не сдохла. Уже хорошо.

Вейра сделала вид, что не услышала. Смотрела в огонь слишком пристально, будто там было что-то кроме углей.

— Раз уж у нас пошёл вечер откровений, — сказал Лисандр, — сообщу главное.

Он потянулся к контейнеру, приоткрыл крышку, вдохнул и сразу скривился.

— Я ненавижу эти водорослевые штуки.

Он вытащил плоскую тёмно-зелёную лепёшку. На свету она блеснула так, будто её смазали машинным маслом.

— Капитан, они полезны, — возмутилась Ирэн. — Для крови, для—

— Для моей крови полезно их не видеть, — перебил Лисандр. — Каждый раз, когда я их ем, у меня внутренности выворачиваются.

Тео тихо прыснул.

— То есть мы всё это время могли не жрать эту пакость, а ты просто молчал?

— Не перевирай, — отрезал Лисандр. — Вы должны, я — нет. У меня с ними давняя война.

— Мы-то думали, кэп у нас неубиваемый, — сказал Тео. — А у него, оказывается, тёрки с болотной лепёшкой.

Даже Аэлия, прислонившаяся к стене, покачала головой, и на её губах мелькнула тень улыбки.

Лисандр выдержал их смех с привычным каменным лицом. Потом уголок рта всё же дёрнулся. Смех у него вышел почти беззвучным, коротким, настоящим. Пламя отразилось золотом в глазах. На одно мгновение он перестал быть фигурой из холода, тени и выверенного контроля.

Вейра поймала это мгновение — и дыхание у неё сбилось так резко, будто кто-то дёрнул внутри ту самую жилу, которую она весь вечер пыталась не трогать. Первой пришла даже не дрожь, а злость на себя. Капля напитка перелилась через край и обожгла пальцы. Она вздрогнула, но кружку не отпустила.

Смех стих. Остались треск углей, тонкие щелчки в руке Кайроса и редкие тяжёлые вдохи. Аэлия поднялась первой. Взяла кружку, обвела всех взглядом и на секунду задержала его на Вейре. Рядом с ней Адриан неловко поправил рукав и кашлянул, будто сам не был уверен, имеет ли право вмешиваться.

— Завтра фестиваль Ветра, — сказала Аэлия. — В такой толпе легче подойти ближе к особняку Сайлера и не бросаться в глаза. Другого случая нам могут не дать.

— Во время второй процессии у храмовых лестниц всегда теснее всего, — тихо сказал Адриан. — Если идти с потоком служителей, можно пройти глубже, чем обычно.

Никто не ответил сразу.

— К особняку идти рано, — вдруг сказал Робб у стены. — Пока только взглянете, куда вам надо будет топать.

Мира даже не подняла головы от прибора.

— Я не всё ещё достала, — сказала она. — Так что глубже лезть рано.

Николас повёл бровью.

— Наконец-то в этом месте прозвучала мысль, а не героический порыв.

— Осторожнее, — лениво бросила Мира. — А то подумаю, что ты меня хвалишь.

— Много чести.

Аэлия смяла край платья.

— Вам надо быть там всем, — продолжила она. Потом тише добавила: — А тебе — не прятаться за чужими спинами.

Все повернулись к Вейре. Она чуть напрягла плечи, чувствуя кожей прямой взгляд Лисандра сквозь огонь, и от этого стало теснее, чем в тренировочном зале.

Он не дал молчанию расползтись.

— Пойдём все, — сказал Лисандр.

Костёр вспыхнул, потом снова осел.