Ей вдруг стало неловко и почти зло от того, как живо всё это всплыло.

— Я уже не ребёнок.

— Я знаю.

Его пальцы опустились ниже, коснулись пояса у неё на талии. Совсем чуть-чуть. Будто он просто заметил, что узел сидит неровно.

— Стой прямо, — сказал Севериан тем же старым, терпеливым тоном. — Не уноси плечи вперёд.

Он потянул пояс. Не сильно, но достаточно, чтобы ткань ещё плотнее легла на тело. Аэлия втянула воздух быстрее, чем хотела, и это вдруг оказалось слышно.

Ноги сами чуть подались назад.

— Туго, — сказала она и попробовала улыбнуться.

— Так лучше.

— Для кого?

Он снова помолчал.

Аэлия вдруг отчётливо услышала лампу. До этого её огонь просто мягко горел. Теперь он потрескивал громче.

Севериан сделал полшага в сторону. Не дальше от неё и не ближе, но так, что между ней и дверью стало меньше прямого пространства.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — Именно так, как и должна.

Аэлия нахмурилась.

— Я пришла не за этим.

— А за чем?

— Не знаю. — Выдавила она из себя. — Вы всё утро… другой.

Севериан смотрел на неё спокойно, почти с нежностью, и за эту нежность было не за что зацепиться. Если бы он повысил голос, усмехнулся, рассердился — было бы легче.

— Тебя не готовят, Аэлия, — сказал он. — Ты уже готова.

— К чему?

У неё под рёбрами что-то сжалось.

Он посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден.

— К тому, кем тебе предначертано быть.

Она отрывисто рассмеялась, потому что это было проще, чем то, что уже медленно поднималось изнутри.

— Святой? Опять?

— Тебя это смешит?

После этого вопроса в комнате воздух будто стал суше.

— Меня это утомляет.

— А их — нет.

— Кого?

— Тех, кто смотрит на тебя и выпрямляется. Тех, кому нужен не просто человек.

Севериан подошёл к столу, провёл пальцами по дереву, будто проверял, нет ли пыли, хотя пыли там не могло быть. Потом снова посмотрел на неё.

Лампа чуть дрогнула. Свет сдвинулся, и складки у его рта обозначились жёстче. Морщины, которых она раньше как будто не замечала, стали глубже — не старческими, а сухими, въевшимися, словно лицо слишком долго носило одно и то же выражение сдержанности.

— Для меня ты всегда была тем, на что нельзя позволить миру наложить руки.

Когда-то от этих слов ей становилось теплее.

Теперь внутри только свело.

— Вы говорите странно.

— Я говорю то, что думаю.

— Нет. — Она мотнула головой слишком резко и тут же почувствовала, как платье плотнее легло на кожу. — Нет, Вы говорите так, будто…

Она запнулась.

Будто он всё это время объяснял не ей. Будто произносил давно подготовленную формулу перед тем, что уже решено. Будто её ответ в этой комнате менял меньше, чем ей хотелось думать.

Севериан молчал.

Аэлия вдруг поймала себя на странной, почти нелепой мысли: она раньше не замечала, какого цвета у него глаза. Никогда. В памяти оставались голос, руки, запах ладана, тень от ресниц, но не цвет. И теперь это знание почему-то ударило сильнее, чем должно было. Она всмотрелась, будто хотела уцепиться хотя бы за такую мелочь, и увидела, что голубизна в его взгляде тускнеет, будто в холодной воде подняли серый осадок.

Ей стало зябко.

Аэлия вдруг вспомнила другой вечер, много лет назад. Разбитое колено. Слёзы из-за какой-то детской, уже неважной беды. Он сидел рядом на краю кровати и говорил, что боль уйдёт, что телу нужно учиться терпению, что ей нельзя позволять слабости портить облик. Он говорил очень мягко. Она тогда успокоилась.

Теперь память пришла так ясно, что в груди свело той же старой, выученной покорностью.

Она отступила на шаг.

Севериан заметил это.

— Ты боишься меня? — спросил он.

— Я Вас не понимаю.

— Это не одно и то же.

— Тогда объясните.

Он сделал ещё шаг к ней. Она — назад.

— Разве я когда-нибудь желал тебе зла? — тихо спросил Севериан.

Это было страшнее, чем если бы он сказал что-то жёсткое. Потому что ответ, который поднялся к горлу, был слишком простым. Нет. Не желал. Не так, как желают зла. Не как враги. Не как жестокие люди из страшных историй.

Он желал ей правильности.

Он желал ей сохранности.

Он желал ей той формы, в которой её нельзя потерять.

От этой ясности в животе стало пусто.

— Почему я здесь одна? — спросила она. — Почему служанки переодели меня? Почему Вы не отвечаете про это? Почему там стоит эта штука? — она кивнула в сторону резервуара. — Что происходит?

Севериан посмотрел на резервуар. Затем снова на неё.

— То, что должно было произойти давно.

— Что?

На миг ей стало ясно: ответ уже ничего не изменит.

Он улыбнулся шире. Аэлию пробрало именно от этой улыбки. Она была не новой, а старой, привычной. Из тех времён, когда она в этой улыбке искала опору.

— Судьба, — сказал он.

Она уставилась на него.

Потом попятилась.

Шаг.

Ещё один.

Платье шуршало о ноги. Лопатки уже ждали дверь.

Севериан просто смотрел. Лампа снова дрогнула, и его лицо будто стало ещё суше. Морщины у глаз стали резче. Свет, и без того бледный, будто вымыл из радужки остаток голубого. Теперь в его взгляде стоял серый, почти бесцветный тон. Аэлия почувствовала, как по затылку пошла дрожь.

Она попятилась ещё раз и упёрлась спиной в дерево.

Дверь.

Аэлия резко завела руку назад.

Ладонь нащупала гладкую поверхность. Потом металл. Ручку.

Нажала. Не поддалась. Она дёрнула сильнее.

Ничего.

Аэлия подняла глаза.

Севериан продолжал улыбаться.

Первая дверь оказалась пустой. За следующей — только узкая кровать и низкий стол. На третьей Вейра уже не дала себе войти до конца — увидела чашу с остывшим маслом, развернулась и бросила:

— Дальше.

Лисандр уже шёл к другой двери.

Воздух был суше, чем в остальном храме, но под этой сухостью уже проступало другое — сладковатый, больничный след, от которого язык во рту делался шершавым.

Вейра тянулась к следующей ручке, когда услышала звук.

Сначала показалось: труба, сквозняк, дальний скрежет. Но звук повторился. Тонкий, сдавленный. Потом ещё раз — короткое мычание, сорванный всхлип, глухой удар о дерево.

Все замерли.

Виктор подошёл к двери, дёрнул ручку. Та не поддалась. Он отступил на полшага и ударил плечом чуть ниже замка.

Дверь влетела внутрь с тяжёлым треском.

Свет из коридора полоснул темноту.

Комната оказалась широкой. Не келья, не покой, скорее старый зал. Свет уходил вглубь и тонул в двух низких лампах. Сначала были видны только ноги. Голые щиколотки, тёмная ткань, смятая на полу. Чья-то рука, вывернутая ладонью вверх.

Потом глаз достроил остальное.

Тела лежали вразброс. Некоторые уже не шевелились, другие были живы: дёргались плечом, выгибались, пытались перевернуться на бок. У многих рты были перетянуты полосами ткани, запястья — верёвкой или ремнями. Шеи горели багровыми следами, на груди темнели пятна, кожа над ключицей серела.

Вейра влетела первой и остановилась так резко, что у неё свело икры.

Она искала только одно лицо.

Не нашла.

Лисандр шагнул глубже, в середину комнаты.

— Живые слева, — бросил он.

Виктор опустился к ближайшему связанному, сдёрнул ткань со рта. Человек закашлялся так, будто горло у него было забито пылью. Мира уже резала верёвки на запястьях у другого. Николас, морщась, присел рядом с самым бледным, нащупал пульс, выдохнул и потянул ремень на груди, чтобы тот не душил.

Лисандр сорвал повязку с третьего. Монах хватанул воздух, выгнулся, кашель сразу перешёл в сорванный плач, будто тело ещё не выбрало, чем оно сейчас живо: болью или страхом.

Вейра уже стояла над следующим.

— Где она? — спросила она.

И только потом поняла, что почти придавила голосом человека, который и без того едва дышал. Она опустилась на колено, всадила нож под узел, полоснула ткань.