— Если опять полезешь поперёк, — сказал он тихо, — я сам тебя прирежу.

Вейра почувствовала, как у неё дёрнулась левая рука.

— Ну попробуй.

Мира закрыла глаза и тяжело вздохнула.

Виктор усмехнулся одним углом рта.

— Потом подерётесь, дети, — сказал он. — Если будет чем.

Они сорвались дальше.

Теперь коридор сузился до предела. Здесь нельзя было размахнуться красиво. Нельзя было разойтись. Нельзя было ошибиться и не заплатить за это своей кровью.

Лисандр ушёл влево, Вейра — вправо. Тело вдруг подхватило его ход раньше, чем она успела воспротивиться, и от этого её передёрнуло сильнее, чем от боли в руке.

Ещё двое монахов шагнули из тени почти одновременно. За ними шевельнулись ещё тела. Узкий коридор стянул их в одну линию, и деваться из неё было уже некуда. Лисандр увидел, как Вейра снова рванула, против его расчёта.

Под сердцем свело.

Он резко остановился. Лампа под сводом качнулась. Вейра успела увидеть только, как он поднял голову.

Золотой свет в его глазах вспыхнул. Клинок двинулся следом.

Пространство в узком проходе стянуло. Взгляд уже сорвал внутренний ритм тел, а клинок провёл по воздуху. Эфир рванул в металл и дальше, в монахов. Лисандр не рубил по одному. Он резанул весь коридор разом.

Крика не было. Звук вышел короткий и мокрый. Белое одеяние вспорхнуло клочьями. Тела не повалились — разошлись сразу. На камень шлёпнулись уже не люди, а обугленные, распоротые тела. Крови почти не осталось: эфир вытянул её раньше, чем она успела хлынуть. Только тёмный след, редкие брызги на стене, распоротая ткань и сладковатый, быстро гаснущий дух.

Один монах ещё стоял мгновение, потом колени подогнулись, и верхняя половина съехала с нижней с влажным звуком.

Коридор опустел.

Вейра не шелохнулась.

Холод ударил под кожу, глубже спины, в живот и рёбра, туда, где страх ещё не становится мыслью. Даже пальцы не сразу вспомнили, как сжиматься. Хуже стало, когда она поняла, что он это видит.

Виктор выругался первым.

— Ты охренел? — резко бросил он и шагнул к Лисандру. — Тебе сдохнуть не терпится?

Под сапогом у него тихо хрустнула чья-то пряжка и остатки плоти.

Лисандр не ответил. Он стоял слишком прямо, и только по тому, как медленно поднималась у него грудь, было видно цену. На виске блеснула влага. Рука с клинком оставалась твёрдой. Он смотрел не на разорванные тела. На Вейру.

Виктор ещё что-то бросил ему — уже короче, жёстче, почти приказом, — но Лисандр будто не услышал.

Он не отводя взгляда:

— Идём.

И пошёл первым.

Никто не спорил.

Вейра двинулась следом не сразу. Её тело сделало это раньше, чем она успела согласиться. Коридор впереди казался неправильно чистым: белые лоскуты, почти отсутствующая кровь, воздух без следа.

За поворотом он вдруг кончился.

По обе стороны шли двери. Много. Слишком много. Тёмные, одинаковые, с одинаковыми латунными ручками и узкими табличками, которые в этом свете было не прочесть. Лампы под сводом горели через одну, и от этого каждая дверь казалась то ближе, то дальше.

Вейра остановилась первой. Тот же холод, что пошёл под кожу после его удара, вернулся снова.

Боль в руке вдруг стала чистой, ясной, почти стеклянной. Рядом Лисандр прижал ладонь к груди и сразу убрал, будто не имел права на этот жест.

Виктор посмотрел вдоль ряда дверей и тихо, грязно выругался себе под нос. Мира стояла ближе всех к первому проёму, губы у неё побелели. Николас — чуть позади, с уже опущенным луком; пальцы на древке стянулись так, будто он боялся выпустить его раньше времени. Даже лампа под сводом перестала потрескивать.

Где-то дальше, за одной из дверей, что-то очень тихо стукнуло.

Никто не двинулся.

— Разделяемся, — сказал Лисандр.

Вейра повернула голову к дверям. Их было столько, что на секунду её замутило от мысли: Аэлия может быть за любой — и не за той, которую они откроют первой.

— Я беру левую сторону, — бросила она.

— Нет, — сказал Лисандр. — Ты со мной.

У неё дёрнулась бровь.

Виктор опередил.

— Хватит, — сказал он. — Рассыпались. Быстро. Не геройствовать поодиночке.

Мира уже рванула к ближайшей двери, Николас — к следующей. Виктор ушёл вправо и, не дожидаясь ответа, на ходу зло бросил через плечо:

— Не вздумайте собачиться.

Лисандр шагнул к первой двери слева и взялся за ручку. Вейра — к соседней. Под пальцами металл оказался холодным, и от этого её снова замутило.

Комната Севериана оказалась слишком просторной для личного покоя. В ней было столько воздуха и ровных линий, что Аэлия сначала даже успокоилась. Здесь всё стояло на своих местах с такой безупречной уверенностью, будто иначе тут и быть не могло. Стол у стены. Лампа под стеклянным колпаком, два кресла с высокими спинками. В дальнем углу — высокий резервуар из стекла и латуни, слишком чистый для вещи, которой давно пользуются. Аэлия никогда его раньше не видела. Взгляд зацепился — и она сразу отвела глаза.

Служанки переодели её перед тем, как привести сюда. Сказали, что для вечерней службы белое будет уместнее. Платье было мягким, дорогим, без лишнего шитья. Оно сидело на ней слишком правильно. Пояс стягивал талию ровно так, как и должен был, но Аэлия всё время ловила себя на желании просунуть палец между тканью и кожей. Она уже дважды поправляла ворот, хотя тот не давил.

Севериан стоял у стола под лампой и смотрел на неё так спокойно, будто никакого разрыва между последними часами и этой комнатой не существовало. Свет падал сверху, делая его лицо строже и тоньше; тень от белесых ресниц ложилась ниже, чем обычно. От него пахло так же, как всегда пахло вблизи него в детстве: ладаном, сухим маслом и чем-то тёплым, почти сладким. Когда-то этот запах означал безопасность. Теперь от него плечи сами становились жёстче.

— Тебе идёт, — сказал Севериан.

Голос был тот же. Ровный, мягкий, чуть приглушённый. Таким голосом он когда-то читал ей сказки, когда она не могла уснуть из-за грозы; таким же просил выпрямить спину, не сутулиться, ставить стопу ровно.

Аэлия чуть улыбнулась — скорее от неожиданности, чем от радости.

— Платье? — спросила она. — Значит, это всё-таки служба?

— Разве ты когда-нибудь бывала вне неё?

— Иногда мне всё же хотелось так думать.

Он посмотрел на неё так, как взрослые смотрят на ребёнка, который сказал что-то милое и не вполне понимает сказанного. Под воротом сразу стало холоднее.

Аэлия перевела взгляд на резервуар в углу.

— Я раньше его не видела.

Севериан скользнул взглядом по стеклу.

— Здесь много того, чего тебе раньше не нужно было видеть.

После этих слов в комнате будто стало тише.

Аэлия почувствовала, как у неё на спине стянулась кожа.

— Вы сегодня странный.

— А ты сегодня слишком быстро задаёшь вопросы.

Что-то в его мягкости отозвалось странной неправильностью. Аэлия сделала вид, что не заметила.

Тень у его рта дрогнула — не улыбка, а что-то очень на неё похожее. Потом он отошёл от стола и направился к ней. Подошёл, как подходил всегда, когда нужно было поправить на ней что-то маленькое, не стоящее тревоги.

Аэлия не двинулась.

Он остановился совсем близко. Лампа осталась у него за спиной, и свет лёг по плечам узкой полосой. Его пальцы коснулись её волос у виска. Севериан убрал за ухо выбившуюся прядь. Тем же движением, которым когда-то убирал локон с её щеки перед праздниками, чтобы она не крутила головой, пока служанки прикалывали украшения.

По коже прошла мелкая дрожь.

— Вот так, — сказал он. — Ты всегда забывала про правую сторону.

Аэлия моргнула.

Да. Она и правда всегда забывала про правую сторону. Ей было шесть, семь, десять — без разницы. Севериан стоял у зеркала за её плечом и так же тихо, с тем же терпением, поправлял волосы, рукав, застёжку у горла, говоря, что на неё смотрят, что ей нельзя суетиться, что ей нужно держать подбородок ровно.