Чуть впереди стоял Маркус, зачарованно уставившись на балкон. Вейра подошла к нему, коснулась его плеча:

— Пойдём. Сейчас.

Он моргнул, переводя суетливый взгляд то на Вейру, то на Лисандра. На секунду её даже выбесило это его пустое, ничего не понимающее лицо. Она тут же зло одёрнула себя: он тут ни при чём.

— Куда?..

— Потом объясню.

Она схватила его за запястье и почти силой потянула за собой, уводя к тёмному пролёту за колоннами. Там, насколько она успела запомнить, начинались технические коридоры. Вибрация под полом сопровождала их, с каждым шагом становясь слышнее. Зал и правда дышал, будто под камнем билось что-то живое и чужое.

Лисандр остался у колонны. Несколько секунд он ещё смотрел им вслед. Взгляд цеплялся за светлую полосу перчатки на голубом платье. Потом он резким, почти небрежным движением поправил манжет, развернулся и направился к столу с алкоголем.

Чуть поодаль, опершись о другую колонну, стоял Виктор. Он видел, как Лисандр смотрел на Вейру. Видел, как она уходила, и как рука Лисандра, дрогнувшая на мгновение, взяла бокал.

Виктор сжал челюсть. В его глазах люстры дробились на десятки мелких огней.

Наверху смеялись. Внизу уже работали насосы.

Мелодия в зале стала мягче. Центральные пары двигались синхронно, с той точностью, которая Николаса всегда раздражала: живые люди, а двигаются будто по чужой разметке. У дальней колонны, в полутени, он стоял почти неподвижно. В руке держал бокал с чем-то прозрачным. Напиток пах эфирными травами и спиртом, но вкус из него ушёл давно. Пальцы сводило от шума, света, от слишком близкого чужого дыхания; хотелось стряхнуть с себя весь этот зал, как чужую пыль.

— Нашёл самое тихое место?

Голос прозвучал рядом так естественно, будто она стояла здесь всегда.

Мира возникла на границе света и тени. Мягкая ткань платья спадала почти до пола, открывая плечи и ключицы. Свет люстр ложился на её кожу холодными бликами. Она подошла ближе; от неё веяло всё тем же цветочным запахом, холодным и дорогим; Николасу сразу захотелось отступить на шаг, и это раздражило его сильнее самого запаха.

— Здесь хотя бы слышно собственные мысли, — отозвался Николас, стараясь не смотреть на её вырез.

Взгляд всё равно сорвался ниже, на ключицу, на едва заметный подъём груди на вдохе. Он тут же дёрнул глаза обратно, с тем раздражением, с каким обычно пресекал в себе вещи куда безобиднее.

Мира улыбнулась.

— Тогда придётся их заглушить, — сказала она, отбрасывая прядь волос со лба. — Встанешь со мной в пару?

Она коснулась кончиками пальцев его предплечья. Жест был почти невесомым, но кожа под тканью сразу отозвалась теплом, и Николаса взбесило, до чего охотно она отозвалась. Он ещё успел подумать, что правильный ответ — отказ.

Поздно. Бокал уже стоял на ближайшем столике.

— Это не обязательно, — пробормотал Николас, оглядывая зал, как будто там ещё могло найтись что-то важнее.

— Конечно, нет, — согласилась Мира. — Но ты всё равно пойдёшь.

Николас цокнул языком, но приглашение принял. Его ладонь нашла её тёплую руку; у основания большого пальца прохладно скользнул металл кольца. Ладонь предательски быстро привыкла к этому теплу. Кожа Миры оказалась чуть шершавее, чем казалась издалека. И тронуло его именно это: не гладкая безупречность, а эта естественность.

Они вышли на свободное пятно у края танцующих. Музыка обтекала их мягкими тактами. Свет отражался в хрустале, в металле, в волосах. На Мире он дробился тонко и холодно, вытягивая в тёмных прядях синеву.

Она положила ладонь ему на плечо; пальцы зацепились за шов костюма, будто проверяли, как он сидит на нём. Николас опустил руку ей на талию с осторожностью, почти не касаясь. Под пальцами была плотная линия корсета. Слишком близко. Мысль о дистанции вдруг стала неубедительной, и он сразу разозлился на это.

— Расслабься, — произнесла Мира, едва шевельнув губами. — Это всего лишь танец.

Музыка толкнула их вперёд. Первый круг вышел спокойным: Николас считал шаги, держал рисунок, следил за тем, чтобы не прижать её ближе, чем этого требовала музыка. Мира двигалась безошибочно, будто слышала поворот на долю такта раньше него.

— Ты каждый раз нервничаешь, когда я рядом, — заметила она. — Почему?

У него на мгновение подвело ступню. Николас сжал челюсти и на миг потерял ритм. Нога ушла по полу под неудобным углом. Мира мягко подхватила его движение, выровняла разворот так, будто этого сбоя не было вовсе.

— Я не нервничаю, — сказал он сквозь зубы.

— Конечно, нет, — согласилась Мира. — Просто у тебя пальцы стали ледяные.

Ничто в её лице не дрогнула. Только ресницы чуть опустились. Николас отвёл взгляд слишком резко, словно она сказала это вслух не ему одному. Кровь словно провалилась ниже — в ладонь, в пальцы, в это неуместное место на её талии.

— Это от холода, — отрезал он.

— Разумеется. Здесь холодно, — сказала Мира и на следующем повороте подошла ближе.

Одного небольшого шага хватило. Выдох прошёл у самой шеи. Платье тихо зашуршало там, где раньше оставалось пространство.

Он сбился на одно мгновение. Сердце толкнулось в рёбра так, будто оркестр вдруг оказался внутри него.

— Ты делаешь это специально, — выдохнул Николас.

Мира чуть откинула голову и посмотрела снизу вверх.

— Конечно.

Они сделали ещё поворот.

— Иначе ты не заметил бы, что мы танцуем.

Это было ложью. Почти. Оттого и задело. Он замечал слишком много: как напрягается мышца у неё на шее, когда она удерживает улыбку; как под его ладонью сбивается её дыхание. Хотелось отвернуться так же резко, как и раньше, но не получалось.

На втором круге Мира словно решила проверить, где у него предел. Её ладонь скользнула по его плечу. Пальцы прошлись вдоль шва к ключице и задержались там, где ткань прилегала плотнее всего.

Кровь глухо застучала в висках. Его хватка на её талии непроизвольно усилилась — и Николас сразу, почти с досадой, ухватился за первое попавшееся объяснение: он пытается удержать равновесие. Большой палец прошёл по краю корсета, ощутив под плотным слоем твёрдость косточек и живое сопротивление.

Мира едва заметно вздрогнула, затем расправила плечи.

— Осторожнее, — прошептала она. — Я могу подумать, что тебе нравится.

Он отвёл взгляд в сторону.

— Просто держу баланс, — сухо сказал Николас.

— Ах да. Научное равновесие, — усмехнулась Мира.

На третьем круге движение вдруг стало медленнее. Это она едва заметно придержала шаг, и Николасу пришлось подстроиться.

— Здесь слишком светло, — сказала Мира вдруг. — Не находишь?

Свет и правда бил ярко, отражался в бокалах и в хрустале. Но над их участком люстра висела чуть в стороне, и тени ложились мягче. Место было выбрано так, чтобы чужие взгляды скользили мимо, а не задерживались.

— Я думал, ты любишь, когда на тебя смотрят, — осторожно заметил Николас.

— Люблю, — согласилась Мира. — Это помогает выживать. Но иногда хочется…

Она сбилась на повороте и в следующую секунду прижалась плотнее к его груди своей.

— … чтобы никто ничего не видел.

Он почувствовал её вес, и ладонь на спине уловила слишком частое, слишком мелкое дыхание под тонкой тканью. Эта дрожь уже не вязалась с той Мирой, которую он привык видеть.

— Ты… — вырвалось у него. — Ты дрожишь.

— Это тоже, наверное, от холода, — прошептала Мира.

Голос остался ровным. Только под ровностью на секунду проступила не обычная кокетливость, а что-то уставшее. Николас впервые за весь вечер увидел в ней не только опасность, а упадок сил.

Музыка зависла на длинной ноте. Пары вокруг повернулись, образуя кольцо. Он чувствовал несколько взглядов, но лиц уже не различал. Пространство сузилось до круга света, её рук, его дыхания и общего ритма, из которого никто из них не выходил первым.

— Здесь душно, — сказала Мира, когда мелодия снова пошла в затянутое скольжение. Она немного отстранилась, но не выпустила его ладонь. — Пойдём на балкон.