Николас сглотнул.

Он мог возразить. Сказать, что им не стоит уходить вдвоём, что на них смотрят, что любое её движение может быть частью чужой игры. Пальцы, однако, не разжались. Он уже шёл за ней.

Они прошли мимо колонны, узким коридором между стеной и высокими дверями.

Мира шла чуть впереди, с той же прямой спиной, ровным шагом. И всё же в движении появилась едва заметная торопливость.

— Всё в порядке? — спросил Николас.

— Конечно, — ответила Мира.

Дверь на балкон открылась с лёгким вздохом. Холод ударил в лицо, как вода после приторного вина. Ночь над Верестом лежала плотным куполом. Внизу зал гудел, как улей. Свет люстр вырывался наружу через окна, разбивался о камень и линию перил.

Воздух снаружи был холоден и пуст. Дышать стало легче.

Мира подошла к перилам и опёрлась ладонями о камень. Спина чуть выгнулась, под тканью мягко обозначились лопатки. Платье обнимало фигуру, подчёркивая талию и бёдра. Свет снизу вырезал контур шеи, линию профиля, тонкий изгиб руки. Плечи опали совсем немного, и от этого маленького движения безупречный силуэт впервые сместился.

Она шагнула ближе и осторожно положила голову Николасу на плечо.

Тёплая тяжесть её головы легла туда, где весь вечер держалась одна собранность. Прядь волос скользнула по коже у шеи.

Её грудь чуть коснулась его предплечья. На каждом вдохе ткань платья едва двигалась, и это тихое движение стало для него мерным маятником, отмерявшим секунды тишины.

Николас застыл. Мышцы плеч сами приготовились к удару, которого не было.

— Мира, — начал он.

— Тише, — прошептала она, придвигаясь ближе. — Иногда можно просто постоять.

Ветер приподнял подол, обнажив щиколотку в тонком чулке. Николас слишком поздно поймал себя на том, как легко всё это время сводил её к точному, опасному инструменту. Вспомнилась прошлая ночь: её спокойный голос, загадки вместо ответов, его собственная рука, вжимавшая её в постель, и то унизительное чувство, когда он слышал её так близко и всё равно не мог понять, где в ней кончается игра.

Тишина послушалась. Музыка внизу продолжала идти своим тактом, но сюда доходил только глухой фон.

Остались её вес на его плече и мысль, от которой сразу стало тесно в вороте: если она — только оружие, почему рядом с ней так тяжело дышать?

Николас не обнял её, не позволил руке лечь ей на плечо, как требовали мышцы. Но и не отступил. Стоял, пока мог выдержать.

Потом Мира выпрямилась, отстранилась и встала рядом с перилами. Смотрела на далёкий горизонт.

Николас шагнул ближе, встал сбоку, не заслоняя вид. Пальцы нашли её локоть, лишь обозначили касание. Тепло кожи под тонкой тканью ударило неожиданной, живой волной.

Пауза легла между ними, как ещё один слой воздуха.

— У тебя ведь была жизнь до всего этого? — спросил Николас.

В её локте что-то едва заметно напряглось.

— Была, — сказала Мира.

Он подождал, но она не сказала больше ничего. Лишь продолжала смотреть вдаль, где на тёмном полотне уже начинали блестеть звёзды.

— И? — не удержался Николас.

Он вздрогнул от нетерпения в собственном голосе.

— Было у тебя что-нибудь своё?

Мира усмехнулась.

— Много шума и мало денег.

Пальцы на камне чуть сдвинулись, ногти царапнули по перилам.

— А потом появились те, — продолжила она, — кто указал, сколько я стою. И предложили цену, от которой не отказываются.

Николас молчал. Ветер выбил из её причёски тонкую прядь. Она упала на плечо тёмной дугой. Рука сама дёрнулась убрать её назад, но он остановил движение на полпути.

— Ты говоришь так, будто сама была товаром, — сказал Николас.

— Так и было, — спокойно ответила Мира. — Только теперь я умею считать сама.

Она повернула к нему голову. Свет снизу ударил в лицо, подчёркивая скулы и линию губ, помаду, чуть стёртую к краю. Она смотрела спокойно — без прежних колкостей, без игры, — и именно это сбивало сильнее всего: нечем было отбиться.

Лучше бы она усмехнулась. Лучше бы снова заговорила так, как вчера, — загадками, за которые можно было злиться. От этого спокойствия делалось только хуже. Его злило уже то, что взгляд опять возвращался к её рту. Ему вдруг стало неловко от мысли, что он почти ждёт её нового укола, лишь бы она снова стала понятнее.

— И что показывают твои расчёты? — спросил Николас.

Она усмехнулась, но промолчала. Сердце на миг сбилось с ритма.

Её пальцы на перилах сдвинулись ближе к его. Николас опустил ладонь ниже, нашёл её руку на холодном камне и осторожно разжал эту хватку, сцепляя пальцы со своими.

Сейчас. Сказать это надо сейчас. Пока она не усмехнулась снова. Пока плечи у неё так странно расслаблены. Пока эта тихая, незащищённая спина не исчезла обратно под ролью. Иначе будет поздно.

Он всё ещё не понимал, что ей нужно. Не понимал, что в ней настоящее, а что нет. Не мог прочитать её эфир, не мог свести её к схеме, не мог уложить в одну ясную мысль. И именно это тянуло всё сильнее: он всё время упирался в неё, как в запертую дверь, к которой почему-то тянуло приложить ладонь ещё раз.

— Ты можешь уйти с нами, — сказал Николас.

Тепло её кожи тихо разошлось по его руке, слишком быстро, как будто ладонь и ждала этого.

— Ты можешь выбрать свой путь. Не жить по чужим правилам.

Мира позволила ему держать руку. Пальцы не вырывались, не напрягались. Потом она так же плавно выскользнула из его ладони.

— Свобода — роскошь, — сказала Мира, и в голосе впервые проступила не только горечь, но и усталое раздражение. — Не у всех есть на неё право.

Николас повернулся к ней полностью. Теперь они стояли почти вплотную. Ткань её платья едва касалась его костюма, дыхание ложилось ему на щёку. То, что только что происходило в танце — чужая рука на его плече, изгиб её тела в его руках, — теперь повторялось без музыки. В тишине это звучало громче и больнее.

— Право? — переспросил Николас. — Его выдают по фамилии? По толстому кошельку?

Он понимал, что злится не только на зал и не только на неё. Злость уже успела смешаться с тем стыдом, который приходит слишком внезапно.

— Тебе не знакома тяжесть долга, — сказала Мира, не отстраняясь.

Она снова посмотрела вниз. Зал начал менять воздух. Сначала — один охранник, остановившийся на шаг раньше намеченного маршрута. Потом появился свет: прожектор у сцены моргнул, словно получил другой сигнал. Вдоль стен почти одновременно двинулись люди в одинаковых тёмных костюмах.

— Что… — начал Николас. — Какого ещё долга?

— Ник, — перебила Мира. В голосе не осталось ни игры, ни мягкости. — Тебе нужно уйти.

Он снова посмотрел на зал и на её руки, белеющие на перилах. Пальцы вжались в камень так, будто она удерживала не себя, а последние секунды тишины.

— Что происходит? — спросил Николас.

— То, что должно было произойти, — ответила Мира, не отрывая взгляда от люстр.

Он нервно усмехнулся.

— Ты когда-нибудь говоришь прямо?

Её плечи на мгновение опустились. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Грудная клетка поднялась, ткань платья натянулась, выдавая быстрый ритм сердца. Когда она открыла глаза, в них уже не было прежней лёгкости.

— Прости, — сказала Мира почти шёпотом.

Николас перевёл взгляд вниз. Её правая рука вышла из складок платья. Серебряный браслет на запястье блеснул. Пальцы коснулись сперва камня, потом — гладкого металла с гравированным знаком. Нажатие было коротким.

Внизу вспыхнул красный свет. Тёплое золото люстр оборвалось и сменилось резкой тревогой. Музыка замолкла. Воздух расколол тяжёлый металлический вой сирены, перекрыв голоса гостей.

Николас вцепился в перила. В ушах зазвенело. Сирена и шум снизу слились в единый удар.

Он увидел, как люди под ними поднимают головы, как форменные силуэты одновременно тянутся к кобурам и коммуникаторам. Как среди гостей — Лисандр, Виктор — за секунду превращаются из красивых фигур декора в цели.

— Ты… — выдохнул Николас, оборачиваясь. — Не сигналила нашим. Ты включила сирену… для Сайлера.