— Нравится? — спросила Мира. — Наша комната.

Николас почувствовал, как пальцы сами сильнее вжались в ладонь.

— Хватит болтать, — отрезал Николас. — У нас миссия.

— У любой миссии есть побочные неудобства, Ник. — Она чуть улыбнулась. — Иногда довольно интересные.

Птица на тумбе снова щёлкнула, прошла ещё несколько шагов и замедлилась, будто прислушиваясь.

Мира шагнула ближе, в его свет, в его воздух. Пальцы легко нашли застёжку у горла. Щелчок почти не прозвучал, но всё равно отдался ему в пальцах.

Ворот Миры рассыпался мягкой волной, ткань раскрылась на ключицах, открывая тонкую кожу, слабый блеск впадинки у основания горла. Мира не торопилась, расстегнула вторую, третью спрятанную застёжку, и платье само послушно сползло.

Под ним была чёрная рубашка до середины бёдер с глубоким, слишком свободным вырезом. Ткань легла на грудь, намечая линию, за которую взгляд цеплялся и тут же пытался уйти.

Николас повернул голову в сторону. Не потому, что не мог смотреть. Он слишком ясно представлял, что сделает его собственное тело, если задержит этот взгляд ещё на секунду. Щёки обдало жаром. В животе всё стянулось тугим, упрямым узлом.

Где-то сбоку птица раздражающе щёлкнула опять.

— Ч-что ты делаешь? — спросил Николас, глядя в сторону стены, чуть выше её плеча.

— А что, по-твоему, я должна делать? — Мира чуть наклонила голову, открывая шею и тень ключицы. — Ложиться прямо в этих слоях оборонительной ткани? Вдруг под подушками взрывчатка. Надо сократить лишнее.

Платье одним движением полетело на стоящий у стены стул.

Мира стояла босиком, ступни мягко утонули в ковре, пальцы ног чуть сжались, проверяя ворс. Движения стали ещё тише, почти невидимыми.

У Николаса вдоль позвоночника одновременно сжались и вытянулись мышцы, словно кто-то провёл по ним холодной ладонью.

Он не отследил, в какой момент ноги сами довели его до кровати. Тело опустилось на край матраса так, будто потеряло часть опоры. Пальцы сняли очки, подняли на лоб, затем прижались к векам. Задача была одна: выжать усталость, не смотреть, не реагировать.

Кожа под пальцами была горячей.

— Ложись ближе к краю, — буркнул Николас, не открывая глаз. — Я немного посижу. Потом лягу в кресло.

— Не ляжешь, — мягко ответила Мира. — Ты уснёшь на полчаса, проснёшься с онемевшими руками и шеей. Я не хочу слушать потом твоё ворчание.

Он почувствовал, как её тень упала ему на грудь.

— И потом, — добавила она, — ты же мне доверяешь.

Николас усмехнулся, опуская руки:

— Это меня и пугает.

Вдруг Мира сделала то, чего он точно не ожидал.

Она обошла кровать и села на край, спиной к нему, подогнув одну ногу. Чёрная рубашка натянулась по линии спины, обозначив лопатки и тонкий прогиб поясницы. Несколько секунд Мира просто сидела, будто разглядывала узор ковра. Птица на тумбе всё шла, с тем же щёлканьем, от которого хотелось сорвать её и вышвырнуть в стену.

Потом, как будто ничего особенного не происходит, Мира повернулась. Он не сразу понял, что изменилось. Просто в какой-то момент отчётливо ощутил её вес.

Тяжёлая грудь мягко прижалась к его лопаткам. Через ткань он почувствовал её форму и упругость. Подбородок лёг ему на плечо. Тепло её тела прорезало промежуток воздуха. От позвоночника вниз побежала волна к пояснице — туда, где он особенно не хотел ничего чувствовать.

— Так лучше, — шёпотом сказала Мира у самого уха. Её дыхание коснулось шеи, подняв по коже дрожащую россыпь мурашек. — Теперь ты хотя бы не ходишь кругами.

Он сидел неподвижно. Снаружи — каменная статуя, внутри — всё одновременно напряглось и провалилось. Её волосы, тяжёлые и мягкие, с терпким, пряным запахом, коснулись его щеки.

Пальцы Миры поднялись, нашли его предплечье, осторожно провели вдоль мышцы вверх, к плечу, потом выше, к шее. Кожа под её ладонью стала ещё горячее.

Где-то в глубине вспыхнуло воспоминание: точно так же она делала в другой комнате, при другом свете, когда хотела проверить, как быстро он взорвётся. Тогда стены были темнее, и ему казалось, что это ничего не значит. Как же он ошибался.

— Хватит, — сказал Николас, не узнав свой голос. Он был слишком низкий, слишком сухой. — Мира.

— Что именно? — её пальцы не остановились. — Ты же не любишь расплывчатых слов.

Ладонь легла ему на шею — большой палец у угла челюсти, остальные на натянутой мышце.

Николас вдохнул глубже, чем нужно. В груди потяжелело, живот стянуло плотной болью. Взгляд, до этого цеплявшийся за узор ковра, сорвался вправо.

Не потому что захотел. Потому что птица сбилась.

Щёлк.

Пауза.

Ещё шаг. Полшага.

Щёлк.

Она будто шла через что-то вязкое.

В углу, на невысокой тумбе, стоял механизм. При входе он записал его в декор, на уровне вазы. Теперь увидел больше деталей. Полированный металл, аккуратные швы, корпус слишком цельный для украшения. Никаких кнопок, никаких открытых рычагов — всё лишнее спрятано внутрь. На боковой панели, там, где свет ломался и падал под другим углом, был выбит знак: печатная буква «В» в круге и три тонкие линии, сходящиеся к центру.

Тот же знак. На птице он был внизу, почти у лапки. Тогда, на фестивале, он не придал этому значения. Сейчас придал.

Тонкая полоска зелёного по краю корпуса едва заметно шевельнулась. На тумбе птица замедлилась ещё сильнее, дёрнула головой и пошла дальше, уже с перебоями.

Воздуха вдруг стало мало. Шум крови ударил в виски, смазав всё остальное: её дыхание, тяжесть штор, ровный свет. Перед глазами остались только знак на металле, птица, сбившаяся с хода, и её ладонь у него на шее.

Мира почувствовала, как в нём что-то сместилось. Пальцы чуть сильнее сжали кожу. Голос прозвучал почти ласково:

— Уютно, правда?

Птица на тумбе щёлкнула.

Ещё раз.

И замолчала.

Кровать скрипнула.

Николас развернулся резче, чем собирался. Он вывернулся из-под ладони Миры, перехватил запястья и толчком уложил её на кровать.

Матрас глухо поддался.

Мира не вскрикнула, не оттолкнула его. Просто оказалась под ним; волосы рассыпались по подушке тёмным веером. Вырез сполз ниже, обнажив начало груди и узкий изгиб между ними.

У Николаса сразу свело челюсть.

Её грудь всё так же упиралась в него, но теперь под другим углом. Николас чувствовал тепло её тела сквозь одежду, и ткань вдруг стала невыносимо лишней.

— Как грубо с беззащитной девушкой, — протянула Мира, надув губы. Глаза оставались сухими и ясными.

Николас навис над ней. Лицо оказалось опасно близко. Он видел, как тонко ходит жилка у основания её шеи.

— Что. Это. Такое, — произнёс Николас каждое слово сквозь зубы. — В углу.

Он кивнул в сторону механизма, не отводя от неё взгляда. Между бровей выступила капля пота и медленно скатилась по переносице.

— Отвечай. Быстро.

Вены на шее выступили резче. Кисти всё ещё держали её запястья крепко, с расчётом не сломать, но не выпустить.

По привычке он потянулся глубже — не мыслью, не словом, а тем внутренним касанием, которое обычно приходило вместе с эфиром. Нужно уловить хоть что-то: толчок страха, ложь, намерение. Кожа под пальцами была горячей, под ней — ничего ясного. Слишком пусто. Ни отклика, ни знакомой дрожи чужой воли. Только сладкий запах, уже почти сидевший у него во рту, и злость, от которой сводило горло.

Мира не дёрнулась, лишь повернула голову, рассматривая его ближе. В зелёных глазах не было паники, только ровный, холодный интерес.

— Ты его узнал, — негромко сказала она.

Он сжал её запястье сильнее.

— Я спросил, что это, — повторил Николас.

— Напоминание.

— О чём?

— О тебе.

Она не сводила с него взгляда. Ни малейшей попытки вырваться, ни одного лишнего вдоха. Это тоже было неправильно.

Николас надавил ещё, будто мог продавить из неё ответ телом, раз не выходило ничем другим.

— Не играй со мной.

— Я и не думала.

Он снова попытался поймать хоть что-то через касание. Тайный поворот мысли, хоть тень внутреннего движения. Но под пальцами всё так же были только её запястья и сбившийся ритм собственного сердца. Он не мог понять, это её эфир так уходит от него или там вообще нечему уходить. От этого злость только густела.