Мира чуть прищурилась.

— Можешь не стараться, Ник.

Он замер.

— Что?

Её голос остался ровным, почти усталым:

— Не надо лезть глубже. И усыпить меня тоже не выйдет.

Воздух выбило из груди. Пальцы сами дёрнулись, будто ещё пытались что-то нащупать, и ничего не нашли. Живот свело сильнее.

— Что ты вообще такое? — спросил он раньше, чем успел решить, хочет ли говорить это вслух.

Мира смотрела на него так, словно именно этого вопроса и ждала.

— Поздно спохватился.

Особняк сузился до нескольких точек: её запястье в его пальцах, влажная полоска пота у него на виске и птица в углу, которая всё никак не могла решиться замолчать.

Он молчал. Она тоже.

— Это старая метка, — сказала Мира наконец. — Её давно сняли со всего, кроме того, что прятать не умеют.

Николас дёрнул её запястье ближе к себе.

— Что за бред ты несёшь? Я спрашивал не про дом.

— А про кого? — Мира едва заметно склонила голову. — Про тебя? Про меня? Про тех, кто натаскал тебя хватать людей так?

Слово ударило точнее, чем следовало. Он стиснул зубы.

Птица в углу ответила неровным, сухим перебоем.

Николас на секунду зажмурился. Когда снова посмотрел на неё, злость уже смешалась с чем-то хуже: страхом, интересом, тем унизительным голодом, который накатывает, когда не можешь ни понять, ни подчинить.

— Скажи прямо, — выдавил он. — Ты… с ними?

— С какими «ними»?

— Не прикидывайся.

— Я не прикидываюсь. — Её голос стал ещё тише.

Он продолжал держать её, и всё же именно в эту секунду почувствовал, как власть медленно уходит из его рук.

— Я с теми, кто доживёт до утра, — сказала Мира. — И очень надеюсь, что ты там есть.

Он смотрел на неё сверху вниз. Любая следующая фраза, любой лишний вдох могли перевести происходящее в другую плоскость, не обязательно безопасную.

Именно в эту секунду тело предательски подалось вперёд, почти незаметно, и от этого стало мерзко: как будто оно всё ещё не решило, чего хочет больше — вдавить её глубже или приблизиться.

Желание вспыхнуло низко, из той части, которой он давно не позволял диктовать условия. И злость — на неё, на её спокойную дерзость, на собственную невозможность считать её, как всех остальных, — ударила почти одновременно.

Птица в углу сбилась окончательно.

Щёлк.

Пауза.

Николас дёрнул взгляд в сторону.

Птица съехала с края тумбы, клюнула воздухом вниз и упала на пол. Легла на бок. Одна лапка ещё раз дёрнулась и застыла.

Николас почему-то не смог сразу отвернуться от неё.

Затем он медленно разжал пальцы. На запястьях Миры остались бледные отпечатки и тонкое покраснение кожи. В этот миг он ощутил собственные горячие, влажные ладони — след той борьбы, в которой уже уступил больше, чем намеревался.

Николас отстранился. Воздух между их телами чуть остыл.

— Если ты ещё раз что-то подобное выкинешь, — прохрипел он, — я забуду, что ты нам нужна живой.

— Не забудешь, — ответила Мира. — Ты слишком хорошо воспитан. Даже когда стараешься не быть.

Слово «воспитан» кольнуло виски. Он едва заметно дёрнулся. Мира увидела это и наклонилась вперёд. Расстояние между их лицами снова сократилось до одного неверного выдоха.

— Но раз тебя так перекосило от одной маленькой метки, — прошептала она почти у его губ, — тебе лучше не ходить на четвёртый этаж.

— Что там? — спросил Николас слишком быстро, прежде чем успел решить, хочет ли знать.

Она улыбнулась нежной улыбкой. От такой нежности захотелось шагнуть назад.

— Твоя слабость.

Она откинулась обратно на подушку и потянулась, будто разговор уже закончился. Толстые шторы едва шевельнулись. Сквозняка не было, но дом будто сделал медленный вдох.

Николас стоял посреди комнаты, чувствуя, как остывают ладони и сердце понемногу возвращается к ритму, который уже не казался надёжным. Жар, поднявшийся к лицу, уходил, оставляя тяжёлую усталость.

Особняк слушал. Мира лежала, глядя в потолок. Птица на полу молчала, завалившись на бок, и взгляд всё равно цеплялся за неё снова и снова.

Коридор тянулся вперёд. Зелёный свет ламп под потолком горел ровно, будто здесь не бывало полумрака и ничего никогда не перегорало.

Метка на ладони Вейры молчала. Эфир внутри лежал неподвижно.

Она остановилась и плечом коснулась стены. Холод гладкой панели вошёл под кожу, вдоль спины. Слово «безопасность», которое за вечер повторяли слишком часто, всплыло — и внутри сразу всё сжалось, как от чужой лжи.

Тень появилась раньше шороха. Сначала — просто сгущение темноты в конце коридора. Потом из неё вышел силуэт. Шаг за шагом, без спешки. Ткань тихо шуршала по полу. Воздух дрогнул.

Вейра выпрямилась. Пальцы сами сжали край рукава. Сердце не сорвалось, наоборот, стало биться реже.

Он вышел на свет, и зелёная лампа сразу вытащила из полумрака синий верхний слой одежды, местами выцветший почти до белого. Ткань держала форму, но двигалась мягко; за ним тянулся лёгкий ветер.

Подойдя ближе, мужчина чуть повернул голову. Тёмные прямые волосы, убранные в хвост без единой выбившейся пряди, скользнули вдоль шеи. Свет лёг на лицо и показал узкий выцветший шрам, пересекавший половину щеки.

Он остановился в двух шагах. Слишком близко для случайности, слишком спокойно для угрозы. Только теперь стали видны серые, спокойные глаза. Взгляд медленно поднялся по ней снизу вверх — лицо, плечи, рукав, под которым скрывалась левая рука, — и нигде не задержался.

Ни поиска, ни узнавания.

Пальцы Вейры сжались в кулак. Метка под кожей осталась тихой.

— Добрый вечер, мисс, — сказал мужчина ровным, тёплым голосом.

Нос с лёгкой горбинкой чуть сморщился, в уголках глаз обозначились морщинки.

— Что дорогая гостья делает в коридоре в такой час?

От этого низкого тембра с лёгкой хрипотцой у неё пересохло во рту, будто она вдохнула пепел. Она знала этот голос. Голос подвала, голос ночей, после которых тело ещё долго не верило тишине.

Он не сказал ни «ты снова здесь», ни «ты выжила».

Вейра открыла рот, чтобы ответить.

— Я… — звук вышел хриплым, чужим. — Мы с командой торговцев пришли на бал.

Он кивнул.

— Бал. Вы правы, мисс. Завтра будет шумно.

Серые глаза задержались на её лице. Взгляд был вежливым и пустым, как если бы перед ним стояла одна из десятков женщин, случайно заблудившихся в незнакомом доме. Ничего не дрогнуло. Ничего не соединилось.

За его плечом шевельнулась занавеска. Окно было закрыто. Это воздух дрогнул от его эфира.

Он чуть сместился в сторону, освобождая проход, но не отступая. Коридор стал теснее.

— Идите отдыхать, дорогая.

Мысль о том, что он её не узнал, пришла не сразу. Сначала внутри просто не оказалось того удара, к которому она столько лет была готова. От этого стало дурно, как будто прошлое прошло мимо.

Его пальцы — тонкие, с длинными фалангами — едва заметно шевельнулись. Не к ней, а к стене. Кожа на шее уловила это раньше, чем качнулась складка ткани.

— Вы… — сказала Вейра и сама не узнала свой голос. — Вы давно здесь?

Он посмотрел чуть внимательнее, словно только теперь заметил в ней что-то лишнее.

— Достаточно, — ответил он.

У неё подогнулись колени. Пятка соскользнула по полу, тело подалось назад.

— Осторожно.

Он не протянул руку, не шагнул ближе. Только чуть повернул голову, будто прислушивался уже не к ней, а к шагам наверху, к гулу готовящихся залов, к медленному движению воздуха под полом.

— Отдохните, — повторил он. — Завтра большинству здесь придётся забыть, кем они были до этого вечера.

Губы Вейры разомкнулись, но слова не вышли. Она хотела сказать хоть что-нибудь — не потому, что верила, будто это его остановит, а потому, что молчание рядом с ним всегда было хуже слов.

Он прошёл мимо так близко, что ткань его одежды скользнула по её левому рукаву. Ветер, тянувшийся за ним по коридору, на миг коснулся и её: тронул волосы у щеки, пробежал по шее и ушёл следом.