— Моя, — рычит он, прижавшись к моей коже, его бёдра работают как поршни. — Моя!

Тени у моего клитора исчезают и вцепляются в мои ягодицы, раздвигая меня шире, заставляя принимать его невозможно глубоко, пока он вколачивается в мою киску. Он заходит в меня до самого корня.

Теневой Папочка впивается зубами в изгиб моего плеча. Вспыхивает боль, резкая и яркая, смешиваясь с удовольствием, спиралью закручивающимся к точке невозврата.

— Твоя! — кричу я, отчаянно жаждая разрядки. — Твоя, будь ты проклят!

Надрывный звук вырывается у него, и его темп становится неистовым, будто он пытается трахнуть меня с силой, которая грозит вышибить дверь или сломать меня саму.

Белый свет взрывается перед моими глазами. Спираль лопается. Детонирует второй оргазм, и я содрогаюсь вокруг него, выдаивая его огненную плоть. На волю вырывается хриплый крик.

Я откидываю голову назад, теряясь в тёмном шторме, который бушует внутри меня. Мир сужается до столкновения наших тел, до влажного ритмичного звука того, как он уничтожает меня.

Его тело застывает, когда он вбивается до самого основания. Гортанный рёв вырывается у него, пока он пульсирует внутри меня, наполняя меня своей тьмой ещё больше.

Он выходит, и огонь в его глазах снова затухает до тлеющих углей. Его тени убирают прядь влажных от пота волос с моего лба и очерчивают свежий след от укуса на плече.

— Сера, — шепчет он.

Медленно чувства возвращаются. Глубокая, сильная ломота пульсирует между ногами, кожа содрана и покрыта отметинами. Моя одежда валяется на полу в лохмотьях.

Снаружи, приглушённый толстой дверью и дымкой секса, раздаётся автомобильный гудок. Реальный мир врывается обратно, холодный и резкий.

Теневой Папочка вздрагивает от этого звука, его глаза мгновенно снова превращаются в осколки обсидиана. Хрупкий момент рассыпается. Он осторожно опускает меня на пол, и мои ноги дрожат, едва удерживая меня.

Он отступает и сливается с тенями дома. Даже его лицо скрыто. Между нами воцаряется дистанция, наполненная невысказанными вопросами о том, что на него нашло, и приторным запахом крови и секса.

— Не хочешь объяснить, что это вообще было? — требую я.

Ярость, которая вела его, иссякла, оставив после себя странную, тяжёлую неподвижность.

Видя его молчание, я наклоняюсь, чтобы подобрать свою испорченную одежду. Укус ноет. Внутри я чувствую себя выскобленной до пустоты и присвоенной, бесповоротно помеченной. Его тьма задерживается под моей кожей — тяжёлое, собственническое пятно.

Яего. И в то же время я на него зла. И то, и другое может быть правдой одновременно.

Гудок раздаётся снова, на этот раз ближе и громче. Скрип шин и тормозов, хлопает дверь, и спустя секунды единственный тяжёлый удар в дверь эхом разносится по тихому дому.

Джеймс. И я практически чувствую его беспокойство, доносящееся с той стороны.

СЕРА

Я натягиваю на себя то, что осталось от моей одежды, и тянусь к дверной ручке. Позади меня Теневой Папочка материализуется ближе, удушающим присутствием у меня за спиной. Его тени призрачно скользят по моему бедру, защищая, словно предупреждение.

«Не надо».

Это слово эхом отдаётся у меня в черепе, но я всё равно поворачиваю ручку.

Джеймс заполняет дверной проём, как грозовой фронт. Его улыбка исчезла. Осталось что-то, высеченное из гранита и ярости, сплошные острые грани и стиснутые до белых костяшек кулаки.

Его глаза — эти обычно яркие, безумные, смеющиеся глаза — ледяные. Они скользят по мне одним сокрушительным взглядом, проводя инвентаризацию разорванной рубашки, едва держащейся на моих плечах. Свежего следа укуса, лиловеющего на шее. Моих припухших губ. Запаха секса, приставшего к моей коже, как парфюм.

Его челюсть сжимается так сильно, что я слышу, как скрипят зубы.

— Молитва, — голос звучит так, будто у него в горле гравий. Будто он глотает стекло, чтобы не сказать что-то хуже. — Христос, птичка.

Холод разливается у меня по позвоночнику. Мой Теневой Папочка придвигается ближе за моей спиной, температура снова падает, рычание ползёт по плинтусам.

— Что?

— Я кое-что увидел в твоей машине, — говорит Джеймс.

Позади меня температура падает ещё на пару градусов. Присутствие Теневого Папочки уплотняется, превращаясь в ревнивую, территориальную тяжесть, которая давит мне на позвоночник. Я скорее чувствую, чем слышу его низкое рычание, вибрацию, дребезжащую у меня в костях.

— В моей машине… — качаю головой. — О чём ты говоришь?

Джеймс суёт мне в руки планшет.

— Смотри.

Я опускаю взгляд. На экране зернистая чёрно-белая запись моей подъездной дорожки и машины. На временной метке — тринадцать минут назад.

У меня падает желудок, потому что я уже знаю: ничего хорошего там быть не может.

— Включай, — говорит Джеймс ровным и мёртвым голосом.

Я нажимаю на воспроизведение.

Запись искажена эффектом рыбьего глаза, камера закреплена где-то высоко — может, на дубе через дорогу? Но с этого ракурса мою машину видно ясно. Фигура, одетая во всё чёрное, подходит ближе и едва заметным поворотом запястья открывает заднюю дверь моей совершенно запертой машины так, словно замки — это просто слухи, а затем скользит внутрь. Чётко и отработанно, словно проделывала это сотни раз. Фигура устраивается на заднем сиденье, исчезая ниже линии окна.

Ждёт.

Ждёт меня.

Моя кровь превращается в лёд.

Временная метка тикает дальше. Секунды. Минута. Две. Затем входная дверь моего дома открывается, и я выхожу на крыльцо с ключами в руке, с сумкой на плече. Совершенно ничего не подозреваю.

После нескольких шагов к машине мой дом начинает трястись.

На записи я вздрагиваю и оглядываюсь. Дверь хлопает, распахиваясь и захлопываясь, яростно и ритмично. Лампа на крыльце взрывается. Я отступаю к крыльцу, и по языку моего тела ясно видно замешательство. Входная дверь распахнута. Я замираю, затем шагаю обратно в дом.

Дверь захлопывается за мной.

Три секунды ничего не происходит. Затем дверь машины распахивается. Фигура в чёрном вываливается наружу, слегка спотыкается и бежит. Исчезает за пределами экрана.

Запись заканчивается.

Я смотрю на застывший финальный кадр, где дверь моей машины распахнута. Если не считать капающей руки, тянущейся ко мне изнутри дома, которую перекрывает моя толстая башка, всё почти так, как я это помню, только…

— Кто-то был в моей машине, — мой голос звучит слишком далеко, будто принадлежит кому-то другому.

— Ага, — голос Джеймса теперь ближе. Он входит внутрь, заставляя меня отступить на шаг. Входная дверь распахивается шире. — Ждал тебя. Но когда стало ясно, что ты не вернёшься сразу, он свалил.

Я поднимаю взгляд. Джеймс смотрит мимо меня, в тени, где за моей спиной маячит Теневой Папочка.

Воздух между ними трещит от жестокого намерения. Два свирепых хищника оценивают друг друга.

— Он меня спас, — слышу я собственный голос. — Мой Теневой Папочка.

Я резко разворачиваюсь к нему, хотя и не вижу.

— Ты вернул меня обратно в дом и отвлекал, пока тот мужчина, кем бы он ни был, не ушёл.

— Вопрос в том, кто это был? — спрашивает Джеймс напряжённым голосом. — И что именно он сделал бы с тобой, если бы ты села в машину?

— Это не Винсент, — говорю я на случай, если он намекает именно на это. — Винсент не сидит в засаде.

Он идёт следом и нападает там, где никто не услышит твой крик.

Температура падает ещё ниже, и по внутренней стороне окон гостиной расползается иней. Низкий, гортанный звук рокочет из коридора, и свет начинает мерцать.

Снаружи снова визжат шины. Хлопает дверь машины. Шаги грохочут по ступеням крыльца. Эдди появляется в открытом дверном проёме, слегка запыхавшийся, а его детективский взгляд уже каталогизирует сцену. Я в изодранной рубашке, с планшетом в руках, Джеймс стоит слишком близко, неестественный холод и мерцающий свет.