Удовольствие сворачивается внутри, острое и срочное.

Я задыхаюсь у его рта, хватаюсь за его широкие плечи и обвиваю ногами его бёдра, сцепляя лодыжки у него за спиной.

— Трахни меня.

Он рвёт собственные джинсы, стаскивая их ровно настолько, насколько нужно. Член выскакивает на свободу, толстый и готовый в его руке. Он пристраивается. Его глаза встречаются с моими — яркие, спрашивающие, всё ещё ищущие разрешения, даже теперь, после того как мы трахались каждую ночь с той самой первой ночи.

Мой ответ — резкий укус за его нижнюю губу.

Он входит.

Глубоко, жёстко, заполняя меня одним толчком. Растяжение восхитительное, трение идеальное, потому что он сдвинул мои трусики в сторону, и сбившаяся ткань трётся о мой клитор.

Эдди сразу задаёт безжалостный ритм, его бёдра врезаются в мои, он вбивается глубоко и отстраняется только затем, чтобы снова с силой вернуться внутрь. Каждый толчок встряхивает меня о неподатливые деревянные перила, их укус удерживает меня на земле, даже когда он грозит расплести меня на части. Его руки сжимают мою задницу, пальцы впиваются, чуть приподнимая меня, чтобы принять его глубже, чтобы подогнать под тот жестокий угол, который ему нужен.

Его имя срывается у меня из горла. Он зарывается лицом мне в шею, дыхание горячее и рваное на моей коже.

Он трахает меня с сосредоточенной яростью, будто пытается изгнать собственных демонов, вгоняя их в меня. Его руки сжимают мою задницу, приподнимают, меняют угол, вбиваются глубже и жёстче. Каждый толчок, каждое последующее скольжение трусиков по моему клитору вырывает из меня сдавленный звук. Удовольствие нарастает, неумолимое давление сворачивается всё туже и туже.

Я запускаю руки под его куртку, мои ногти впиваются ему в спину.

— Сера… — рычит Эдди в ответ, проклятие на губах. Его бёдра врезаются в мои, грубо и идеально. — Блядь…

Он уже звучит уничтоженным.

Одна его рука скользит вверх по моему позвоночнику, зарывается в волосы, сжимая их в кулаке. Он запрокидывает мне голову, обнажая горло. Его рот опускается, и губы, зубы и язык присваивают точку пульса, изгиб моей шеи. Он сосёт жёстко, оставляя клеймо, которое, я знаю, к утру расцветёт лиловым рядом с меткой Теневого Папочки. Заявленное право на помятой синяками плоти.

Острая боль смешивается с глубокой ломотой от него внутри меня, с неумолимым давлением, нарастающим низко в животе. Удовольствие сворачивается туго и срочно. Я близко, так близко. Темнота, шершавое дерево, прохладный воздух, отчаянная, собственническая ярость его толчков захлёстывают меня. Я подаю бёдра, принимая его глубже, вжимаясь и в него, и в трущиеся об меня трусики.

Его толчки становятся всё более рваными, жёстче, глубже, попадая в ту точку внутри с безошибочной точностью, от которой я вскрикиваю. Звук проглатывает ночь, проглатывает его рот, снова врезающийся в мой. Поцелуй грязный, отчаянный, со вкусом общего дыхания и медным привкусом крови — там, где я его укусила.

Эдди разрывает поцелуй, тяжело дыша, прижавшись лбом к моему лбу. Его глаза — дикие голубые омуты, отражающие слабый лунный свет и что-то сорвавшееся с цепи.

— Смотри на меня, — хрипит он.

Я заставляю себя открыть глаза и встречаю его горящий взгляд. Я вижу войну внутри него — долг, порядочность, закон, которому он служит, всё рушится под тяжестью сырой, яростной нужды, которую я вытащила из самой его сердцевины. Нужды вомне. В этой тьме.

Видеть это — значит разбить мой собственный контроль. Спираль рвётся. Удовольствие взрывается, проносится сквозь меня неумолимыми волнами. Моё тело содрогается вокруг него, выжимая, затягивая глубже в воронку. Моя спина выгибается от перил, беззвучный крик застревает в горле, пока мир растворяется в чистом, сокрушительном ощущении.

Разум в моей свите определённо умеет трахаться.

Он следует за мной мгновением позже. Его тело застывает, гортанный стон рвётся из горла, когда он погружается глубоко и пульсирует, наполняя меня не только своей спермой, но и своей капитуляцией.

Эдди обрушивается на меня и грубо целует, его вес прижимает меня к перилам. Мы остаёмся так, всё ещё соединённые и спутанные, и единственные звуки — наше тяжёлое дыхание, бешеный стук сердец и далёкий шорох мёртвых листьев.

Медленно мир возвращается, просачиваясь обратно. Прохладный ночной воздух поднимает мурашки на моей перегретой коже. Шершавое дерево глухой болью давит в спину.

Детектив отстраняется, и его глаза затуманены, расфокусированы, золото почти поглощено чёрным. Он смотрит на меня так, будто я откровение и проклятие в одном. Нечто, чего он одновременно боится и чему поклоняется.

Он медленно выходит из меня, и потеря оборачивается внезапной пустотой, затем отступает, заправляя себя обратно в джинсы.

Когда мы заканчиваем одеваться, ошеломлённый голод исчезает, сменяясь мрачным, пустым пониманием — внутри Эдди разверзлась пропасть, и он не знает, как через неё перебраться.

— Ты его уничтожишь, — наконец говорит он.

Его голос низкий, хриплый, содранный до живого насилием нашего траха.

Я склоняю голову.

— Которого?

Его челюсть сжимается, когда он отводит взгляд в тёмный двор. Молчание растягивается, густое от тяжести того, что только что произошло. Того, чему он только что сдался. Того, кем он только что стал. Того, кем я его сделала.

Я поворачиваюсь и ловлю своё отражение в тёмном оконном стекле, и лунный свет цепляет размазанные остатки моей помады. Мои глаза — тёмные, бездонные омуты, совершенно демонические и пугающие.

Я улыбаюсь своему отражению, женщине, которая смотрит в ответ. Лгунье. Манипуляторше. Оружию, заточенному о точильный камень человеческой гнили.

Королеве, правящей своей свитой Монстров.

ЭДДИ

Я просыпаюсь от звука дыхания, которое не моё.

В комнате темно, она незнакомая, и теней в ней слишком много. На дезориентирующую секунду я не помню, где нахожусь. Затем Сера шевелится рядом, её обнажённое плечо бледнеет на фоне одеяла, и всё возвращается разом.

Её дом. Её кровать. Это первый раз, когда я остался на ночь, потому что, кажется, не могу держаться от неё подальше. Моё тело слишком разгорячено, чтобы сопротивляться ей, а разум слишком ею затронут, настолько, что она занимает бо̀льшую часть моих мыслей. Всё, чего я хочу, — быть внутри неё, оставаться рядом с ней и обеспечить её безопасность.

Я медленно выдыхаю, заставляя сердце успокоиться. По глубине темноты за окном понимаю, что просыпаться ещё слишком рано, поэтому закрываю глаза и пытаюсь снова провалиться в сон.

Некоторое время спустя я бегу по стенам. Мои босые ступни оставляют кровавые следы на вертикальных поверхностях, которые не должны выдерживать вес. Я преследую что-то — или меня преследуют. Разница стирается.

Коридор вытягивается невозможно далеко, по полу и потолку тянутся многочисленные двери, каждая — точная копия другой. Хоть я и не хочу, я тянусь к одной, и она открывается.

На другой стороне стоит шериф Винсент Хэрроу, держа в руках манильскую папку с моим именем.

— Ты знаешь правила, — говорит он. — Нарушаешь их — платишь.

Я захлопываю дверь и бегу, но коридор складывается, как оригами, и внезапно я снова оказываюсь там, где начал. И снова я не хочу этого делать, но открываю другую дверь.

Сера сидит за столом в комнате для допросов, её руки в наручниках. Она смотрит на меня своими страдающими, бездонными глазами.

— Ты мог меня спасти, — тихо говорит она. — Почему не спас?

— Это не… — начинаю я, но дверь захлопывается передо мной.

Я оборачиваюсь, и стены теперь покрыты, от пола до потолка, фотографиями улик с мест преступлений, над которыми я работал.

Потолок опускается. Стены сдвигаются. Я не могу дышать. Не могу двигаться. Фотографии отслаиваются, а под ними всего одно слово, повторяющееся снова и снова кровью:

МОНСТР. МОНСТР. МОНСТР.

Я резко просыпаюсь, хватая ртом воздух. Сердце грохочет о рёбра. Грудь скользкая от пота.