Я нахожу её номер в контактах и набираю. Звонок идёт четыре раза, потом пять. Я уже готовлюсь оставить голосовое сообщение, которое прозвучит совершенно безумно, когда линия щёлкает.

— Угх. Что такое? — голос у неё сонный. — Почти три утра.

— Доктор Рэйес, мне нужно знать, как разрушить Печать Растворения. Прямо сейчас, — я оглядываю дом Серы, и сердце сжимается, потому что её в нём нет. — От этого зависит чья-то жизнь.

ДЖЕЙМС

Боль — это приход, в котором меня крестили.

Папаша вбил в меня этот маленький кусочек догмы ещё до того, как я научился читать, вроде плоской серой литании22 оплеухи, звенящего псалма23 пряжки ремня по лопатке и тихого благословения после, когда мир тускнеет и ты думаешь: может, на этом всё; может, проповедь на сегодня окончена.

Спойлер: она не была окончена.

В одном мой отец был прав. Боль тебя не убивает. Она просто перекраивает карту, пока страдание не становится единственным, что ты знаешь.

Так что, когда я думаю, что умираю, я думаю об этом не как о пророчестве. Я думаю об этом как о погоде.

Сегодня немного дождя, да?

Сегодня ночью немного смерти, да?

Потолок надо мной похож на треснувший алтарь, белая штукатурка испещрена тёмными прожилками. Долгую, плывущую минуту мне кажется, что я смотрю на внутреннюю сторону собственного черепа. Расколотого, протекающего, дома, из которого выбили гвозди.

Холод движется по мне приливами, но это не ночной воздух и не мокрый газон. Я помню газон. Помню, как полз по нему на руках, которые не держали, на коленях, подламывавшихся, как бумага, крича её имя ртом, полным железа и слюны.

Но этот холод живой. Тени скользят по моей груди, как руки, проверяя места, где Алый Палач вскрыл меня аккуратно, как хирург, и ободрал, словно кровавое мандариновое дерево.

Ободранные места горят. Порезы, параллельные, точные, оскорбительно аккуратные, будто ублюдок притащил линейку на мои пытки, пульсируют в такт сердцу, которое бьётся медленнее, чем должно. Я чувствую, как мотор пропускает оборот, захлёбывается и снова цепляется. Работает на последнем выдохе, злой вере и упрямстве, которым Бог награждает всех монстров.

Хуже всего пальцы, или то, что от них осталось. Он снимал ногти один за другим, чистыми и холодными плоскогубцами. Его инструменты пахли медицинским спиртом. Заботливо для серийного убийцы. Негоже, чтобы инфекция украла меня до того, как его маленькое таинство завершится.

Я плыву. Потолок расплывается, возвращается и снова расплывается.

Где-то слева от меня Эдди говорит по телефону. Голос у него, как натянутая проволока: резкий, осторожный, паника выварена до самой густой эссенции, чтобы не перелиться через край. Я улавливаю только осколки, вроде «Печать Растворения» и «от этого зависит чья-то жизнь».

Сера.

Её имя прорезает туман, как клинок, обмакнутый в лимоны, и меня рывком возвращает в собственную кожу, отзываясь болью во всём теле.

Где она? Где моя Молитва?

Память приходит жёсткими вспышками. Газон. Её лицо надо мной, её страх, чисто прорезавший дорожки слёз по щекам. Её холодные руки на моём разрушенном теле. То, как она произнесла моё имя, будто оно что-то значило.

Будтоя что-то значил.

Потом игла, вынырнувшая из темноты и несущаяся прямо к её шее. Её стекленеющие глаза. Её тело, складывающееся, как марионетка, у которой только что оборвали нити.

А я там, мягкий, как церковное масло. Бесполезный, как проповедь для волка. Мои кости были спичками. Моя кожа — плохой маскировкой для мяса. И я не смог это остановить. Не смог выполнить единственную работу, которую сам себе назначил с того дня, как увидел её ярость, выплеснутую в даркнет: сохранить её.

Всё, чего я хотел, это сохранить её. Смотреть, как её тьма и моя тьма сливаются в гору, сложенную из греха.

Но он забрал её.

Он забрал её у меня на глазах.

Что-то огромное опускается на меня, как светонепроницаемый занавес. Сначала я думаю, что падает потолок, но нет, это гуще, темнее. В этой тьме открываются два угля, тлеющие низко, терпеливые старым голодом.

Это Папочка Серы. Существо в стенах. Демон в вентиляции. Древний ублюдок, который гудит в половицах и говорит «моё» голосом, ревущим, как оползень.

Я должен его ненавидеть, и, может, какая-то часть меня ненавидит. Та тупая звериная часть, которая хочет быть единственным набором отпечатков на её душе.

Но остальная часть меня практичнее. Я видел, что он делает для неё, как его тени бросаются её утешать, как его холод укрывает её, словно кольчуга. Если это любовь… ну, это не та любовь, о которой пишут в открытках «Hallmark». Но такая, что помогает ей дышать.

И прямо сейчас она удерживает меня… мной.

Я чувствую, как он прощупывает меня, останавливает кровь, пытается понять, почему мои лёгкие продолжают хрипеть.

— Умираешь, — слово вибрирует, как камертон, ударенный о треснувшую кость.

— Айе. Похоже на то, — пытаюсь рассмеяться, но выходит влажное бульканье.

Его очертания мерцают, весь он — сдержанность и ярость. Он наклоняется, и эти угольные глаза впиваются в мои с сосредоточенностью, от которой меня должно бы затрясти. Но я уже за пределами ужаса. На ужас нужна энергия, а я уже вытек ею на траву.

— Пакт, — говорит он. — Как у неё. Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Я моргаю на него единственным глазом, который открывается; второй, как слива, на которую кто-то наступил. Он предлагает мне то, что взял у неё и что она отдала в ответ. Моя душа на верёвке. Его холодная тьма в моей крови.

Это будет стоить мне всего, но награда — она.

Некоторые выборы просты. Некоторые задачи решаются сами.

Я думаю о Сере, исчезнувшей, под руками жреца боли, который считает, что откровение надо вырезать, что правда показывает лицо только тогда, когда её сдираешь с кости. Думаю о том, как он смотрит на неё, будто первым увидел женщину под маской, хотя правда в том, что она носит своё разрушение честно. Мне это в ней нравится.

Я думаю о её улыбке. Не о той, заострённой для всего остального мира, а о маленьком тайном изгибе, который прокрадывается, когда никто не смотрит. О такой, как заживающий синяк, как комната, которую ты считал непригодной для жизни, но в ней снова включили свет. Я видел её несколько раз, и она заставляла меня чувствовать себя святым и грязным одновременно.

— Делай, — выдавливаю я. Голос, словно гравий по стеклу. — Что бы тебе ни было нужно. Бери. Только дай мне прожить достаточно долго, чтобы вернуть её домой.

Её Папочка не колеблется.

Тени вздымаются.

Он вскрывает меня без клинка, одним только холодом, и вливает себя внутрь.

Это бьёт, как утопление в зимнем море. Ни верха, ни дна. Оно мчится по старым путям вен и нервов, переписывая их на ходу. Кости пальцев скрежещут и щёлкают, осколки целуются и срастаются. Потом рёбра, тонкие трещины сшиваются ярко-белой болью, которая стирает почти всё. Потом полосы на груди, содранные участки и аккуратно срезанные пласты моей плоти.

Тени льются внутрь, шёлково-тёмные и гуще крови. Заполняют пустоты, строят мосты. Он — швея, сшивающая мясо.

Я кричу.

Спина выгибается. Все мои нити натягиваются разом. Этот звук — словно зверя внутри меня переписывают заново.

Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Это не просто условия. Это приказы в моём костном мозге. Кровь: моя — уже целое озеро на ковре. Преданность: моя к ней, всегда к ней, и моя — к нему. Твоя душа: едва ли то, над чем я стану думать дважды. Жизнь: и цепь, и разрешение.

Всё замыкается с ощущением, будто ключ повернули в ребре. Что-то поддаётся, что-то впускает. В доме, которым я являюсь, открывается дверь, и холод входит внутрь, вешает пальто на крючок. Теперь там есть второе сердцебиение, медленнее, терпеливее, голоднее.

А потом всё заканчивается.

Я снова лежу на спине, лёгкие жадно работают, взгляд упирается в потрескавшиеся небеса. Я поворачиваю голову, и мир остаётся на месте.