— Опасность, — хрипит он, и слово вибрирует в половицах.

— Ты не почувствовал это раньше, как тогда, когда Алый Палач ждал в моей машине? — спрашиваю я.

Он начинает беспокойно вибрировать. Я воспринимаю это как «нет».

Я тянусь к телефону, чтобы позвонить Эдди, когда движение задевает периферию зрения.

Что-то тёмное, что-то, спотыкаясь, пересекает мой газон со стороны улицы.

Фигура, которая движется неправильно, шатается, падает вперёд на ладони и колени, волочит себя по мокрой траве с решимостью, граничащей с отчаянием.

Она валится в трёх метрах от моего крыльца и замирает.

У меня останавливается дыхание.

Даже в темноте, даже с такого расстояния, я знаю эту фигуру. Знаю эти широкие плечи, саму его огромность, то, как его тело занимает пространство.

— Джеймс.

Слово выходит сдавленным, неверящим. Я уже двигаюсь, хватаю пистолет с кофейного столика, где держала его с тех пор, как вернулась домой, телефон зажат в другой руке.

Папочка преграждает дверь раньше, чем я успеваю до неё дойти, его форма становится полностью плотной, неподвижной, как камень.

— НЕТ.

— Отойди, — пытаюсь протиснуться мимо него.

Это как пытаться сдвинуть гору.

— Ловушка, — его теневые руки сжимают мои плечи, холодные до ожога. — Сера. Ловушка.

— Мне похуй! — я вырываюсь из его хватки, паника царапает горло изнутри. — Это Джеймс там! Он ранен! Я ему нужна!

— Приманка, — голос Папочки сотрясает дом едва сдерживаемой яростью и страхом.

— ОТОЙДИ! — слова вырываются из меня, дикие и отчаянные.

Тени под моей кожей вырываются наружу. Они хлещут к нему, как щупальца.

Я бью его локтем в бок по пути к двери. Это как ударить дым, но, должно быть, в этом достаточно адреналина и моих кишащих теней, потому что он мерцает, на долю секунды теряет целостность, ровно настолько, чтобы я вырвалась, распахнула дверь и пересекла порог, выйдя в холодный ночной воздух, куда он не может последовать, где Печать держит его связанным, как бы он ни ярился.

— СЕРА! — его рёв летит мне вслед, сотрясая фундамент дома, заставляя окна дребезжать, — звук чистой муки.

Но я уже бегу вниз по ступеням крыльца, ботинки врезаются в мокрую траву. Земля скользкая и холодная, и я дважды едва не теряю равновесие, пока мчусь к рухнувшей фигуре.

Джеймс лежит на боку, лицом вниз в траве, одна рука вытянута к дому, словно он пытался доползти и у него кончились силы.

— Джеймс! — падаю на колени рядом, штаны тут же промокают насквозь. Бросаю пистолет и телефон на землю и дрожащими руками переворачиваю его. — О боже. О боже, Джеймс.

Его тело — руины.

Кровь покрывает каждый сантиметр. Один глаз полностью заплыл, плоть вокруг него фиолетово-чёрная и вздутая. Второй глаз находит меня сквозь марево, стеклянный и расфокусированный.

Дыхание вырывается из него влажными, мучительными рывками. Слишком громко. Слишком медленно. Звук человека, чьи лёгкие, возможно, наполняются кровью.

Но он жив.

Онжив.

— Я держу тебя, — мои руки зависают над ним, не зная, куда прикоснуться, где безопасно, где я не причиню ещё больше вреда.

Его рубашка и штаны изодраны, свисают кровавыми лохмотьями. Под тканью, ещё больше крови, свежей, сочащейся из вырезанных узоров на груди, животе, руках и ногах.

Я смотрю на машину Риверы, на единственного человека, который должен быть подмогой.

— РИВЕРА! МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!

Она не двигается.

С этого угла, в свете, льющемся из моей открытой входной двери, я яснее вижу её через водительское окно. Вижу, как её голова откинута на подголовник. Вижу дорожку пенистой, густой слюны, тянущуюся из уголка расслабленного рта вниз по подбородку. Её глаза открыты, но ничего не видят.

Ёбаный в рот.

Позади меня тени Азраэля яростно бурлят вокруг дверной рамы, бьются о невидимый барьер порога, как зверь в клетке, бросающийся на прутья. Несколько лампочек, оставшихся целыми внутри, мигают, включаются, выключаются, включаются, выключаются в сбивчивом ритме. Его рёв бессильной ярости сотрясает окна, и трещины разбегаются по стеклу паутинными узорами.

Пальцы Джеймса распластаны в тошнотворно вывернутых направлениях, ногти сорваны начисто и покрыты запёкшейся кровью. Он слабо цепляется за мой рукав. Его рот двигается, пытаясь сформировать слова разбитыми, кровоточащими губами.

— Не говори, — я уже рыдаю, слёзы застилают зрение, пока пытаюсь подсунуть под него руки, поднять, затащить к дому, где Азраэль сможет помочь, где тьма сможет уберечь его. — Мне нужно занести тебя внутрь.

— Мо… — его голос — гравий, скребущий по битому стеклу. — Молит… ва…

— Береги силы, — выдавливаю я, сантиметр за сантиметром таща его назад. — Я тебя спасу.

— Бе… ги… — кровь пузырится у него на губах. — Беги!

Его здоровый глаз мечется к чему-то за моим левым плечом.

Укол попадает мне в шею, как осиное жало.

Остро. Холодно. Мгновенно.

Нет.

Нет.

Зрение мутнеет по краям, мир становится мягким и сновидческим. Колени подкашиваются.

Я пытаюсь повернуться. Пытаюсь увидеть, кто стоит за мной, но тело больше не отвечает. Мышцы не слушаются.

Мир заваливается набок, гравитация тянет вниз, к мокрой траве. Изуродованное лицо Джеймса то появляется, то расплывается перед глазами, его рот всё ещё двигается, всё ещё пытается предупредить меня, хотя уже слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.

За моей спиной, откуда-то издалека, рёв Азраэля разрывает ночь, нечеловеческий и мучительный. Звук чего-то древнего и могущественного, что рвёт себя на части, пытаясь вырваться, пересечь порог, спасти меня.

Сам дом содрогается. Доски стонут. Стекло разлетается.

Но всё меркнет.

Всё меркнет.

А потом тьма заглатывает меня целиком.

СЕРА

Сознание возвращается обрывочными фрагментами.

Сначала, вкус меди и химии, покрывающий язык, будто я лизала батарейки… обычное дело.

Минуты, может, часы спустя, холод до костей, который поднимается от того, на чём я сижу, и расходится по позвоночнику.

Потом боль в шее, там, куда вошла игла, пульсирующая в такт сердцебиению.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжёлыми, склеенными. Я заставляю их разомкнуться, ресницы с трудом отлипают

Темнота.

Но не полная. Где-то впереди есть источник света, тусклый, красный, как знак аварийного выхода, просвечивающий сквозь слои грязи. Он окрашивает всё багровыми тенями, превращает мир в фотолабораторию, где кошмары проявляются медленно, один ужасный образ за другим.

Моргаю, пытаясь прояснить зрение. Пытаюсь разобрать очертания в полумраке.

Я не в подвале.

Осознание приходит медленно, одурманенный мозг с трудом обрабатывает масштаб пространства вокруг. Оно кажется огромным и открытым. Я чувствую высокие потолки, даже если не вижу их, по тому, как моё неглубокое дыхание и скрип стула подо мной не отскакивают обратно, как в маленькой комнате. Холодный воздух движется, циркулирует сквозь пустоту, которая тянется дальше слабого красного свечения.

Возможно, авиационный ангар или склад. Что-то промышленное и заброшенное достаточно давно, чтобы сюда уже никто не заглядывал. Такое место, где крики будут эхом разноситься и умирать, так и не добравшись до тех, кто мог бы помочь.

Руки связаны за спиной, грубая верёвка впивается в запястья, волокна цепляют кожу при каждом малейшем движении. Лодыжки тоже, туго привязаны к ножкам стула, которые не сдвигаются, когда я проверяю. Сам стул прикреплён к полу, может, болтами, или просто такой тяжёлый, что разницы нет.

Сердце пускается вскачь, адреналин выжигает последние обрывки седативного тумана.

Думай. Сосредоточься.

Это Винсент привёз меня сюда? Он наконец выполнил ту угрозу, к которой всё шло, наконец решил навсегда убрать проблему по имени Сера Вэйл/Пенелопа Сескени?

Или это Алый Палач, добавивший меня в свою коллекцию женщин, которых хочет разобрать на части, содрать слой за слоем, пока не найдёт ту правду, что, как ему кажется, прячется под моей тщательно выстроенной бронёй?