— Мне не нравится твоя новая стрижка, — тихо говорит она. — Но спасибо.

Окей… грубо.

Она разворачивается и выходит, шаги ровнее, чем когда она вошла. Колокольчик звенит, провожая её, маленький, яркий звук в тяжёлой тишине.

Но вообще-то я не делала новую стрижку. Волосы у меня такие же, как всегда, разве что… во мне действительно есть что-то другое. Может, она просто не может понять, что именно.

То, что моя душа мне больше не принадлежит. Это и правда меняет внешность, делает меня темнее, ещё более дикой, чем я уже есть.

Я стою одна в флуоресцентном гуле, пульс несётся от тёмного триумфа и чего-то ещё, чего-то опасно похожего на надежду.

Винсент ранен. Его правовой щит мёртв. Его жена меняет сторону. Медиа кружат рядом.

Я достаю телефон и пишу Джеймсу и Эдди:

Оба отвечают в течение нескольких минут, что готовы.

Я тоже.

ДЖЕЙМС

Пока жду, когда закончится смена Серы на заправке, чтобы мы могли спланировать следующий шаг к падению Винсента, я наблюдаю за ней, как всегда, смотрю, как она наклоняется и тянется, боготворю изгиб её задницы под тонкой тканью штанов, пока она снова пополняет запасы конфетных напитков, на этот раз через фильтр моих камер.

Моя девочка. Моя Молитва.

Моё грёбаное сердце колотится о рёбра, барабанной дробью, которая никогда не стихает, когда она у меня перед глазами.

Я припарковался у дальнего края стоянки, зажатый между проржавевшей машиной и тенями там, куда не совсем дотягивается свет фонарей.

Дождь хлещет по крыше моего фургона сплошными потоками. Над головой гремит гром, так близко, что дрожит шасси. Шторм нарастал весь вечер, и в нём есть что-то тёмное, электрическое. Он заставляет волосы у меня на шее вставать дыбом, будит каждый боевой инстинкт, который я оттачивал годами насилия.

Что-то не так.

Я ёрзаю на водительском сиденье, осматривая мониторы. Сера выпрямляется, потягивая спину. Магазин пуст, кроме неё и ещё одной девчонки, которая пялится на шоколадные батончики так, будто они задолжали ей услугу. Снаружи парковка залита дождём и тенью. Не движется ничего, кроме ливня.

А потом я вижу это.

Не на мониторах. Через залитое дождём лобовое стекло.

Тень отделяется от более густой черноты возле мусорных контейнеров сбоку здания.

Высокая, среднего телосложения, не идёт, а течёт, жидкая тьма, льющаяся по мокрому асфальту.

Направляется прямо к моему фургону.

Сначала я думаю, что это Теневой Папочка Серы, но нет, им он быть не может.

Тень обретает форму фигуры. Матово-чёрная одежда поглощает тот скудный свет, что ещё есть. Чёрная балаклава.

Дождь стекает с него потоками, словно он сделан из масла. Он пересекает пятнадцать метров между контейнером и моим фургоном за считаные секунды и останавливается у моей двери.

И эти глаза, господи, эти глаза. Пустые дыры, пробитые в ткани. Не смотрят, а пялятся, видят меня насквозь.

Эти мёртвые глаза сцепляются с моими через залитое дождём стекло.

Мышечная память берёт верх. Моя рука уже под приборной панелью, пальцы смыкаются на рукояти «Глока» раньше, чем осознанная мысль успевает меня догнать. Сняв с предохранителя, я поднимаю оружие.

Каждая мышца в моём теле сжимается, но, прежде чем я успеваю выстрелить, он двигается.

Появляется его левая рука, и в ней он держит что-то короткое и цилиндрическое, обмотанное чёрной изолентой.

Он с силой бьёт этим по стеклу прямо там, где мой висок.

Словно он заключил сделку с Богом или Дьяволом, окно взрывается ровно в тот миг, когда ночь разрывает гром.

Я инстинктивно вздрагиваю.

Тысячи алмазных осколков брызжут внутрь, жалят лицо, шею, застревают в волосах, как ледяные осы. Холодный воздух и дождь врываются через рваную дыру.

Его рука проскальзывает в разбитое окно раньше, чем последние осколки успевают упасть на пол. Быстрая, как бросок гадюки.

Его рука в перчатке сжимает моё запястье с пистолетом в сокрушительной хватке. Кость скрежещет о кость. Боль простреливает предплечье. «Глок» дёргается у меня в руке. Палец судорожно жмёт на курок.

БАХ.

Даже с глушителем выстрел оглушает в замкнутом пространстве. Вспышка выстрела озаряет салон фургона, как молния. Пуля пробивает потолок, выбивая дыру размером с кулак. Стекловолоконная изоляция сыплется вниз белыми хлопьями. Уши заходятся криком, высокий звон заглушает всё.

Прежде чем успеваю прийти в себя, внутри оказывается его вторая рука.

Шприц. Игла блестит среди падающего стекла. Целится мне в шею.

Я бью левой рукой вверх, метя в его локтевой сустав там, где рука просунута в окно. Он смещается в последний момент, и я промахиваюсь.

Его хватка на моём правом запястье усиливается. Сухожилия натягиваются, грозя порваться. От боли перед глазами вспыхивает белый свет. «Глок» выскальзывает из онемевших пальцев, со стуком падая на коврик.

Левой рукой я вцепляюсь ему в лицо, пальцами цепляясь за балаклаву, за глаза, за любую мягкую плоть. Он плавно переносит вес, вытягивая мою зажатую правую руку вниз и наружу, через разбитое окно.

Плечо взрывается болью. Сустав выкручивает, почти выворачивая из впадины. Торс скручивает, плечо прижимает к сиденью, рука торчит наружу сквозь зазубренные стеклянные зубья, обрамляющие оконную раму.

Он дёргает мою руку вниз, так что стекло впивается в неё. Плечо щёлкает, как ещё один выстрел. Взрывается новая боль.

Игла находит мою шею прямо под линией челюсти.

Холодная сталь прокалывает кожу.

А затем разливается огонь.

Наркотики вливаются мне в вены, мгновенно и сокрушительно. Мышцы превращаются в воду. Зрение сужается в тоннель, края чернеют. Фургон кружится. Я пытаюсь зарычать, выругаться, дотянуться до запасного клинка, пристёгнутого к лодыжке. Или до моего «Глока». Или до чего угодно.

Конечности не слушаются.

— Не-е, — выходит влажным бульканьем.

Слюна течёт из моих обмякших губ.

— Смирно, зверь, — бормочет голос.

Его голос ровный и пустой, словно он успокаивает бешеную собаку.

Тьма бросается с краёв. Я царапаюсь против неё, борюсь, ярюсь. Моя последняя связная мысль — Сера: её лицо на мониторах, далёкое, расплывчатое, ничего не подозревающее.

А потом ничего.

Только дождь, барабанящий по крыше фургона, гром, бунтующий в облаках.

И пустые глаза, смотрящие, как я падаю.

Сознание врезается в меня, как несущийся поезд. Боль. Повсюду.

Холод просачивается в кости от металлического стула, прикрученного к каменному полу. Кожаные ремни впиваются в запястья, лодыжки, поперёк груди, так туго, что я едва могу вдохнуть. Вкус крови и рвоты наполняет рот.

Голова пульсирует, послевкусие седативного заставляет единственную голую лампочку над головой пульсировать, как злобное солнце. Воздух густой от вони сырого камня, плесени, старой мочи, дерьма и свежей меди.

Я в подвале. Этот факт грозит отбросить меня назад во времени, но я отказываюсь растворяться в этих воспоминаниях.

Он здесь, мужчина, который похитил меня, стоит в тенях у верстака. Инструменты тускло поблёскивают под ярко-белым светом. Точные, острые штуки, такие предназначены для вскрытия. В руке у него маленькая цифровая камера, красный индикатор записи светится, как демонический глаз.

Он делает шаг вперёд, держа камеру ровно.

— Боль раскрывает правду, Джеймс. Посмотрим, из чего ты сделан под кожей.

Его голос звучит так спокойно, будто он обсуждает погоду, а не мою скорую разборку на части.

Я знаю, кто он, понял ещё с тех пор, как он подкрался к моему фургону и одолел меня, но не хочу это признавать. Я не его обычный типаж.

Это Алый Палач.

Он ставит камеру на штатив, направленный прямо мне в лицо, и поправляет угол. Довольный, поворачивается к столу и берёт тонкогубцы.

Я шиплю, когда он приближается, и ненавижу, что это всё, на что я способен. Он останавливается перед моей правой рукой, пристёгнутой к подлокотнику ладонью вверх. Прикасается тонкогубцами к ногтю на большом пальце, просто лёгкий удар.