Он открывает папку, показывая фотографии с другого места преступления и мой отчёт. Выделенное слово бросается в глаза, как клеймо, прожжённое на бумаге.

Полимер № 412-L

Винсент наблюдает за мной своими плоскими, пустыми глазами. Теми самыми, которые видели всё и не почувствовали ничего.

— Интересное совпадение, — тихо говорит он.

Мысли у меня несутся вскачь.

— Если ты намекаешь, что я отрезал Фарли кисть, то нет.

Очевидно, я не могу объяснить связь, не раскрывая Джеймса. Не раскрывая Серу. Не распутывая каждую нить, которую пытался держать отдельно.

— Я ни на что не намекаю. Просто проявляю тщательность. Отправлю это в лабораторию. Получим подтверждение химического состава. Сверим со всеми делами в округе, — он делает паузу. — Просто чтобы убедиться. Что скажешь?

— Делай всё, что необходимо.

— Думаю, это необходимо, — говорит Винсент, внимательно меня разглядывая.

Молчание растягивается.

Наконец Винсент берёт папку и дважды постукивает ею по моему столу.

— Знаешь, в чём разница между хорошим копом и грязным, Эдди? — его голос опускается до шёпота. — Только в истории, в которую о них верят люди.

Он разворачивается и уходит, его шаги размеренные и неторопливые в коридоре.

Я сижу неподвижно, глядя на место, где он стоял.

Джеймс не просто подбросил улику. Он привязал к ней меня. Намеренно или нет — уже неважно, хотя я не думаю, что он сделал это специально.

Так или иначе, ловушка расставлена, и я стою в самом её центре.

СУЩНОСТЬ

Неправильность просачивается сквозь мои стены, как гниль.

Не привычное разложение, а медленное разрушение раствора и памяти. Это свежее. Кислотное. Оно жжёт там, где касается, оставляя подпалины на фундаменте моих владений.

Провал.

Человеческие самцы смердят им.

Первым я чувствую детектива — его страх имеет новый привкус, резкий и уксусный, совсем не похожий на его обычное контролируемое горение. Он потрескивает в молекулах воздуха, заставляет медную проводку в стенах гудеть от смещённых токов. Он боится потерять то немногое, что у него есть. Быть разоблачённым. Стать тем, на кого он охотился годами.

И он видел.

Следы, которые оставил во время своей кошмарной прогулки. Я взял его спящее тело и протащил по дому, как марионетку, размазывая его ужас по стенам Серы, пока ему снилось, что за ним гонятся.

Теперь его кровь — моя кровь. Его паника — моя паника.

Он видел. И теперь знает. Знает, что она живёт с чем-то, что ломает правила мира. С чем-то, чего не должно существовать.

Но он поймёт, что Сере понадобится ещё один монстр, который встанет между ней и всем, что хочет её сожрать. Скоро он поймёт, что она сама выбрала держать меня в своих стенах.

Но другой мужчина, Джеймс… Его след темнее. Ярость, сложенная в самообвинение, клинок, обращённый внутрь. Он просчитался. Сделал её уязвимой, хотя, похоже, это было всего лишь несчастливое совпадение.

И всё же эти мужчины обещали защищать её.

Они сделали противоположное.

Теперь моя Сера — моё яростное, сломленное, прекрасное оружие — стоит в самом центре мишени, которую они обвели вокруг неё.

Дом отвечает на моё возбуждение. В подвале стонут трубы. Половицы скрипят в пустых комнатах с ритмичной жестокостью. Мои тени больше не просто скапливаются по углам. Они пульсируют, рваные и голодные.

Ярость нарастает. Не тот холодный гнев, который я взращивал десятилетиями. Этот — расплавленный и мгновенный. Такой, от которого дерево раскалывается, а стекло трескается без прикосновения.

Я двигаюсь сквозь стены, оседлав поток собственной ярости, пока не добираюсь до её спальни. Она там, меряет комнату шагами по траектории зверя в клетке. Но клетка не заперта.

Пока нет.

Дверь слегка приоткрыта. Она больше никогда не закрывает её до конца, будто видимый путь к отступлению успокаивает какую-то старую рану. Петли простые, старая латунь поверх ещё более старого железа. Я мог бы одним усилием мысли проморозить их насквозь. Мог бы запечатать каждый выход. Окна, двери, даже вентиляционный люк в подполье, о котором она не знает.

Это было бы так легко.

Оправдание проступает, как иней на стекле: мир хочет её сожрать. Мужчина, который причинил ей боль. Другой мужчина, который хочет причинить ей боль. Даже её собственная свита — её якобы защитники — втирают некомпетентность ей в кожу, клеймя своими провалами.

Я мог бы оставить её здесь.

В этой комнате, где моё присутствие сильнее всего, где стены помнят каждый звук, который она издаёт, каждый вдох, каждое шёпотом брошенное проклятие в три часа ночи, когда сон не приходит.

В безопасности.

Моя.

Навсегда.

Дом отзывается прежде, чем я успеваю полностью решиться. Дверь спальни дрожит. Запорный механизм покрывается инеем, в старинной замочной скважине образуются ледяные кристаллы. Температура падает на пять градусов. На десять. Окна запотевают изнутри.

Сера прекращает мерить комнату шагами. Она всегда была чувствительна к моим настроениям, моему голоду.

— Папочка? — её голос тихий, но не испуганный.

Никогда не испуганный. Просто… осознающий.

Я мог бы сделать это прямо сейчас. Один толчок, одно усилие воли, и дверь запечатается. Окна откажутся открываться. Комната стала бы убежищем и тюрьмой одновременно, и она была бы неприкосновенна. Защищена. Сохранена.

А потом меня накрывают воспоминания.

Не мои — у меня их больше нет, во всяком случае, в какой-либо связной форме. А её. Те, что она выкрикивала в мои стены во время собственных кошмаров. Те, что просачиваются наружу, когда она думает, что одна.

Переулок. Вонь мочи и сигарного дыма. Руки, которые не останавливались. Голос, говорящий, что «это для твоего же блага».

Его голос.

Она приехала в этот умирающий город с целью. Охотница в шкуре добычи, терпеливая и смертоносная. Она выбрала это. Выбрала риск. Выбрала охоту.

Если я запру её в клетке — пусть даже золочёной, пусть даже нежной, пусть даже обёрнутой в шёлк моей преданности, — я стану таким же, какон.

Осознание раскалывает меня, как молния гнилое дерево.

Она не пережила его клетку, чтобы жить в моей.

Иней отступает. Запорный механизм щёлкает, возвращаясь на место, размороженный. Температура поднимается градус за градусом, пока не становится просто обычным холодом моего присутствия. Дверь остаётся открытой.

Но я не отступаю.

Вместо этого я собираю себя и стягиваю тени в связную форму, не полностью плотную, но достаточно явную, чтобы она могла увидеть мои очертания в тусклом свете. Силуэт, намёк на облик.

Она поворачивается ко мне, но её выражение нечитаемо — та самая маска, которую она так хорошо носит. Но её пульс учащается. Я слышу его, чувствую, как он отдаётся в половицах.

— Ты собирался запереть меня, — говорит она.

Я мог бы солгать. Я соткан из теней и старых грехов — обман должен даваться легко. Но с ней я понимаю, что не могу.

— Да, — мой голос скребёт по стенам и по внутренней стороне её черепа.

Она морщится.

— Но не стал. Почему?

Вопрос повисает между нами. Я пытаюсь подобрать слова — язык скользкий, неточный, непригодный для того, что извивается внутри меня.

Она подходит к своей дорожной сумке и достаёт два листа бумаги из блокнота и ручку. Затем пишет алфавит двумя аккуратными рядами посередине. ДА — в верхнем левом углу. НЕТ — в верхнем правом. Цифры от нуля до девяти — внизу.

Она ставит перевёрнутый питьевой стакан в центр.

Это похоже на самодельную доску Уиджи, способ говорить, когда слова не могут как следует сформироваться в воздухе, когда мой голос слишком раздроблен, чтобы складываться в полные предложения.

Она садится на пол, скрестив ноги, и легко кладёт кончики пальцев на дно стакана.

— Я слушаю, — говорит она.

Я собираю те силы, что у меня есть, и стягиваю тени во что-то, напоминающее намерение. Стакан дрожит и скользит.