— Где ты их убил? — выдавливает Эдди.

Алый Палач сыплет разными местами, вроде складов и заброшенных зданий. Всё это места, где женщина могла кричать, а звук отскакивал бы от пустых стен и умирал, не добравшись ни до одного уха.

Джеймс сгибает теневые кулаки.

— И зачем тебе это, блядь, было нужно?

— Потому что я никто, — говорит Алый Палач. — Никто. Все — никто, если смотреть глубже.

— Ты хотел увидеть, что подо мной, — говорю я. — Вот она я. А теперь что под тобой? Кто ты?

Пауза, затем:

— Аллен. Аллен Уэбб.

Имя такое же обычное, как лицо. Имя, которое никто не вспомнит через пять минут после того, как услышит.

— И чем ты занимаешься, Аллен, когда не вскрываешь людей?

— Я всегда вскрываю людей, — что-то меняется в этих карих глазах. Возможно, гордость. — Техник в морге. Пятнадцать лет.

Информация щёлкает, вставая на место. Пятнадцать лет работы с мёртвыми. Пятнадцать лет знания, где скапливается кровь, где крепятся сухожилия и где кожа легче всего отделяется от мышцы.

Пятнадцать лет над телами, которые не могут кричать, и изучения того, как они выглядят, когда с них сняты все маски, содрано всё притворство, закончено любое представление.

Он не учился убивать. Он учился раздевать тела, а потом решил, что живым нужна та же услуга.

— Общественный колледж KCK? — спрашивает Эдди.

Алый Палач, Аллен, кивает.

Я училась в общественном колледже KCK, не пятнадцать лет назад, но всё же. Мир тесен, набит серийными убийцами и насильниками.

— Почему Сера? — требует Джеймс. — Почему именно она?

— Она уже преображалась, когда приехала. Сбрасывала старую кожу. Становилась чем-то новым, — его голова склоняется с тем взглядом сквозь стекло образца, даже сейчас, даже сломанный, связанный и напуганный. — Но она делала это неправильно. Строила новые маски вместо того, чтобы снимать старые. Собирала монстров, чтобы прятаться за ними, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто она на самом деле.

— И кто я на самом деле? — спрашиваю я.

— Такая же, как я. Такая же, как все. Мясо, страх и отчаянная потребность быть увиденной, — его голос падает до шёпота, и на миг я слышу в нём одиночество, огромное и гулкое, пустоту мужчины, который годами проводил время с мёртвыми, потому что живые никогда не смотрели на него достаточно долго, чтобы заметить, что он есть. — Я просто хочу помочь тебе завершить процесс.

Я медленно иду к нему. Тени тянутся за мной, вытягиваются из стен, из пола, из самого холодного воздуха, текут следом, как свадебный шлейф из кошмаров.

Температура падает с каждым моим шагом, и я вижу, как его самообладание постепенно трескается. Как напрягаются уголки рта. Как слегка расширяются зрачки. Как связанные руки дёргаются в теневых путах, бессознательно, непроизвольно, животный протест тела против приближения того, что оно распознаёт как вершину пищевой цепи.

Как Королеву.

— Ты ошибаешься насчёт меня, — тихо говорю я, потому что громкость не нужна, когда тишина принадлежит тебе. — Ты ошибался насчёт них всех. Каждой женщины, которую убил. Ты не раскрывал правду. Ты навязывал собственную пустоту людям, которые пытались выжить. Которые пытались построить что-то из обломков того, что с ними сделали.

Я останавливаюсь достаточно близко, чтобы увидеть своё отражение в его глазах.

— Ты смотрел на женщин, которые боролись, меняли имена, уходили из прошлой жизни, заново собирали себя с нуля, и решил, что это слабость. Что это обман. Что это маска, которую нужно сорвать.

Наклоняюсь ближе. Холодный огонь в венах пульсирует, и я знаю, что мои глаза делают ту самую адскую штуку с угольным свечением, тьма просачивается в радужки, видимое доказательство того, что живущее во мне уже не совсем человеческое и давно таким не было.

Ещё до того, как я продала душу Папочке.

— Но они не прятались, Аллен. Онистроили. Так же, как строилая. А ты слишком пустой, чтобы это понять. Я не прячусь под своими масками.

Тени за моей спиной сжимаются, отвечая на остроту в моём голосе.

— Я иесть мои маски. Пенелопа, Сера. Каждое имя, которое я взяла. Каждый шрам, который заслужила. Каждый монстр, которого привязала к себе.

Я указываю назад, на Джеймса с его угольными глазами и руками в теневых латных перчатках, на Эдди с его разумом и его ровным, ровным сердцем, на огромное тёмное присутствие, наполняющее каждую стену, каждый пол и каждый вдох воздуха в этом доме.

— Это не моя маскировка. Это моя архитектура. Я построила себя из ничего, и то, что я построила, реальнее всего, что ты когда-либо сдирал, вскрывал или думал, будто понимаешь.

И тогда я вижу это. То, что подего маской, то, что он годами проецировал на других, потому что не мог столкнуться с этим в себе.

Страх. Простой, животный, неприкрашенный страх. Не перед Папочкой, не перед тенями, не перед Джеймсом, Эдди или холодом. Передомной. Перед тем фактом, что я — всё, о чём он убеждал себя, будто этого не существует: женщина, которую сломали и которая собрала себя заново не во что-то фальшивое, а во что-то большее. Во что-то, чему не нужно его откровение, потому что она уже прошла сквозь огонь и вышла с другой стороны, неся его в руках.

— Ты хотел встретить девочку под этой историей, — шепчу я.

Я уже достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на лице, быстрое, неглубокое, пахнущее медью.

— Но под ней нет никакой девочки. Есть только история. И эта история о Королеве и её Монстрах.

Я выжидающе протягиваю руку в сторону.

За спиной слышу мягкий шёпот стали, выходящей из кожи. Краем глаза вижу, как рука Джеймса вытягивается из теней с его любимым ножом. Он вкладывает его в мою ожидающую ладонь.

Рукоять тёплая от его хватки, вес знакомый так, что во мне успокаивается что-то беспокойное. Лезвие ловит слабый свет с потолка, ровно настолько, чтобы провести серебряную линию в темноте.

Страх в глазах Алого Палача кристаллизуется во что-то яснее, во что-то похожее на узнавание. Он наконец видит меня, и не как образец. Не как незавершённый проект. А как то, что всегда якобы искал, но на самом деле никогда не хотел найти.

Правду.

— И вот, — говорю я, поднося лезвие достаточно близко, чтобы поймать его отражение, — что бывает, когда крадёшь у Королевы.

СЕРА

ОСТОРОЖНО!!!

В данной главе описаны подробные сцены пыток. Очень подробные! Включая сексуальное насилие — но онзаслужил, айе? Читайте с осторожностью, — вас предупредили.

Горячо будет тоже;)

Лезвие не колеблется.

Оно разрезает его кожу так же, как правда разрезает ложь. Линия раскрывается от уголка его левого глаза до сустава челюсти, достаточно глубоко, чтобы впиться в мышцы, достаточно глубоко, чтобы залить всё кровью. Кровь хлещет, горячая и послушная, окрашивая его щёку скользкой красной завесой, которая капает с подбородка и шлёпается на утоптанную землю.

Алый Палач кричит, высоким, рваным звуком, который скребётся из его горла и отскакивает от стен подвала.

Вот она, правда, которой он поклонялся, и она куда грязнее, чем он когда-либо воображал.

— Ты любишь вскрывать вещи, — говорю я, наклоняясь ближе. Запах его крови, железо и соль, такой резкий, что оседает на языке. — Теперь я тоже. Посмотрим, что у тебя под кожей. Папочка, теперь твоя очередь.

Тени, удерживающие его, сжимаются, как тиски. Затем от общей массы отделяются щупальца, тоньше бритвенной проволоки, поблёскивающие холодным, влажным голодом. Они не лезвия, но режут. Они скользят под ворот его рубашки, вдоль рукавов, вниз по штанинам, и там, где проходят, одежда расползается лоскутами. Ткань рвётся, нити лопаются. Через несколько секунд он уже голый на земле, бледная кожа покрывается мурашками в склеповом холоде.

Теперь такой уязвимый. Просто мясо, как он всегда и говорит, дрожащее и обнажённое.

— Первая маска, — говорю я. — Костюм повседневности. Снят.