Джеймс встаёт справа от меня, сплошная стена жара и тени. Он смеётся над Алым Палачом, его глаза с угольными искрами горят тем мальчишеским, диким восторгом.
— Это у тебя между ног член? — спрашивает он. — А то я не разберу.
Теневые щупальца не останавливаются на одежде. Они обводят выступ ключицы, впадину пупка, мягкую податливость живота, и да, даже эту жалкую, вялую штуку между его ног. Они обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, не просто удерживая, а вгрызаясь, прокалывая кожу игольчато-тонкими остриями, которые вытягивают кровь.
Дыхание Алого Палача превращается в быстрые, поверхностные вдохи.
— Что сделало тебя таким? — нож в моей руке лежит уверенно, привычно, уже липкий от его крови. — У тебя проблемы с мамочкой? Думаешь, твоя носит маску? Она недостаточно тебя любила? С этого всё и началось? М-м-м?
Он хнычет, но мне на самом деле похуй, что он не отвечает. Важен он, а не то, что сделало его им.
Щупальца превращаются в крючья.
Они впиваются в его кожу сразу в десятке мест, глубокими, рвущими проколами в мясо бёдер, плеч, подошв ступней. Плоть разрывается с мокрыми, чавкающими звуками. Кровь брызжет тонкими дугами, забрызгивает мои ботинки и согревает лицо.
Он выгибается против теней, теперь крича громче, гортанным воем, который вибрирует у меня в костях. Его тело бьётся, но тьма держит крепко, пришпиливая его, как образец на доске.
— Ты уже прозреваешь сквозь собственную ложь, которой себя кормил? — спрашиваю, медленно обходя его кругом, мои шаги неторопливы в растекающейся крови. — Что говорит тебе правда? Какое глубокое откровение снисходит на тебя прямо сейчас, пока ты орёшь?
Он мотает головой, стиснув зубы, сопли и слёзы смешиваются с кровью на его лице.
Я подхожу ближе. Кончиком ножа Джеймса поддеваю один из разрезов на его груди, приподнимая край разорванной кожи, будто сдираю корку. Она отлипает с вязким треском, обнажая сырую мышцу, которая дёргается и блестит.
— Правда говорит тебе, что тебе страшно? Что ты не хочешь умирать? Что вся твоя философия была красивой сказочкой, которую ты рассказывал себе, чтобы накормить пустое место внутри? — прижимаю плоскость лезвия к свежему проколу на внутренней стороне его бедра, поворачивая ровно настолько, чтобы скрежетнуть по кости.
Он вздрагивает, свежая кровь горячим потоком хлещет мне на руку.
— Правда под тобой пиздец какая скучная, — мой голос опускается до регистра, который не целиком принадлежит мне. В нём звучит шёпот Папочки, хор холодного камня и погребённых вещей. — Но мы всё равно будем ею питаться.
Джеймс снова смеётся и делает шаг вперёд, тени свиваются с его кулаков, как живые плети. Он хватает правую руку Алого Палача. Его теневой латник твердеет, превращаясь в когти, которые цепляются под кожу у свежего прокола. Он тянет, медленно и намеренно, сдирая длинную полосу плоти вниз по бицепсу, через локоть, до запястья. Кожа отрывается со звуком, похожим на рвущуюся мокрую парусину, кровь льётся пластами, обнажая блестящие мышцы и белую вспышку сухожилия.
Крик Алого Палача взлетает на новую высоту, сырой и бесконечный, его тело бьётся в судорогах, пока Джеймс трясёт окровавленным лоскутом, как трофеем, прежде чем отбросить его в сторону.
Я поворачиваюсь к его левой ноге. Начиная от бедра, провожу неглубокую линию, чтобы направить сдирание, затем зарываю пальцы под край. Дёргаю, сдирая кожу рваными полосами, через колено, вдоль зафиксированной икры, где сочится пулевая рана. Плоть расходится с присасывающими хлопками, вены лопаются, кровь брызжет.
Алый Палач бьётся, его крики превращаются в булькающие рыдания, пока Папочка, Джеймс и я сдираем с него кожу, слой за слоем.
Эдди не присоединяется, и я его за это не виню. Он не такой тёмный и сорвавшийся с цепи, как остальные из нас, но, очевидно, останавливать нас он тоже не пытается.
Он знает, что должно быть сделано. И знает, что именно так мы должны это сделать.
Одну вещь я поняла о детективе: он любит смотреть.
Следующей я берусь за грудь Алого Палача, оседлав его бёдра. Мой нож вырезает контур от ключицы до пупка. Лезвие погружается глубоко, скребёт по рёбрам, кровь пузырится наверх, как нефть из скважины. Я откладываю нож в сторону и пускаю в ход руки, ногти впиваются в разрезанные края, оттягивая кожу назад, будто разворачиваю подарок.
Сначала она сопротивляется, потом поддаётся с долгим, мокрым разрывом, сходит одним толстым пластом, обнажая дрожащее месиво под ним. Мышцы дёргаются, жир блестит, и кровь тёплым водопадом заливает его живот, впитываясь в землю.
В какой-то момент, за всей этой резнёй и раздиранием плоти, Алый Палач отключился. Какая жалость.
Но он всё ещё дышит.
Я встаю, вся покрытая его кровью, и Джеймс подходит ко мне сзади, тоже тёплый и липкий.
Он обнимает меня и накрывает ладонью мою киску через штаны. Я ахаю, когда моё тело мгновенно переключается с насилия на потребность.
— Уже веселишься, Молитва? — шепчет он мне на ухо.
Застонав, я откатываю бёдра назад, в него, и чувствую огромную выпуклость его члена.
— Детектив, — говорит Джеймс и кивает на меня, пока массирует мою киску. — Я хорошенько намочил её для тебя. Мне нужно кое-что сделать, прежде чем наш гость испустит последний вздох.
Эдди скользит ко мне в два шага. Его глаза тёмные, зрачки расширены от желания. Он хватает меня за запястье, скользкое от ошмётков Алого Палача, и рывком тянет к лестнице, его хватка оставляет синяки самым лучшим образом.
Моя спина ударяется о грубую стену у лестницы, от удара из лёгких выбивает воздух. Я жду, что боль вспыхнет в моём всё ещё заживающем теле, но огонь, ревущий в венах, заглушает всё остальное.
Эдди набрасывается на меня в одно сердцебиение, его тело вжимает моё в стену, его рот обрушивается на мой, будто он умирает от голода. В этом поцелуе только зубы и кровь, потому что я вся в ней. Она размазывается между нами, металлическим привкусом ложится на его язык, пока он силой прорывается мне за губы.
Я кусаю достаточно сильно, чтобы пустить кровь и ему, смешивая её с остальной. Он стонет мне в рот, руки грубы, когда он задирает мою рубашку, обнажая грудь перед холодом. Его пальцы впиваются в мягкую плоть, сжимают мои соски, пока я не выгибаюсь к нему, боль смешивается с жаром.
— Сера, — рычит Эдди, голос шершавый, как гравий. — Ты — Королева, мать твою.
Его руки возятся с моими штанами, стаскивая их по бёдрам вместе с бельём, ткань рвётся по швам. Холодный воздух касается обнажённой кожи, но это ничто по сравнению с его жаром, когда он освобождает свой член, толстый и твёрдый, уже влажный на головке. Он поднимает одну мою ногу, закидывает её себе на бедро и врывается в меня, погружаясь одним жестоким движением.
Я ахаю, растяжение обжигает, мои стенки сжимаются вокруг него, когда он заполняет меня полностью. Стена впивается мне в спину, щепки царапают кожу до сырой боли, но мне плевать. Я обвиваю руками его шею, ногтями процарапываю его плечи, оставляя кровавые линии сквозь рубашку.
Он трахает меня жёстко, каждый толчок вколачивает меня в стену, ритм карающий, будто он присваивает каждый сантиметр насилия, которое мы только что здесь сотворили. Его член скользит по моим внутренним стенкам, ударяя в ту точку глубоко внутри, от которой звёзды взрываются за глазами, удовольствие туго сворачивается внизу живота.
А потом присоединяется Папочка.
Его присутствие густеет, тени поднимаются с пола подвала, как дым, обвиваются вокруг моих ног, моей талии. Щупальце, холодное и скользкое, как масло, скользит между моими ягодицами, дразня тугое кольцо мышц. Оно давит, настойчивое, пока не входя, только кружит, прощупывает, посылая по позвоночнику дрожь тёмного наслаждения.
Холод контрастирует с жаром Эдди, заставляя каждый толчок ощущаться сильнее, будто меня трахают с обеих сторон огонь и лёд.
— Блядь, да, — стону я, запрокидывая голову к стене.
Эдди вколачивается в меня быстрее, его дыхание горячее на моей шее, одна рука сжимает моё бедро так сильно, что останутся синяки, другая путается в волосах, рывком заставляя меня повернуть голову в сторону. Он впивается зубами мне в горло, засасывая метку, которая, я знаю, к утру расцветёт фиолетовым.
