— В смысле, блядь, Эдди?! — шипит она. — Поставлено как?

— Отпечаток ладони был слишком большим. Разрезы неправильные. Лак верный, но нанесение неправильное. Неправильный профиль жертвы. Это был кто-то с доступом к материалам дела и очень веской причиной желать смерти своей жене до того, как она успеет рассказать адвокату по разводам то, что знает.

Молчание, но я практически слышу, как крутятся шестерёнки, как выстраиваются связи, как архитектура её плана мести перестраивается вокруг этой новой переменной.

Я сворачиваю на свою улицу. Мой дом, трёхэтажка без лифта, стоит в конце Бёрч-стрит, из тех мест, которые привлекают одиноких специалистов и разведённых мужчин, которым никогда не было дела до эстетики. В этот час парковка забита. Я въезжаю на своё обычное место, глушу двигатель и какое-то мгновение сижу. У кого-то в здании басы грохочут слишком громко для такого времени ночи.

— Он носит её как щит, — наконец говорит она.

— Или как корону. Департамент уже смыкает вокруг него ряды. У меня странное чувство, что город сделает то же самое. К завтрашнему дню он может стать неприкасаемым.

— Он всегда был неприкасаемым, — её голос твердеет. — В этом и весь его смысл. Это то, что он делает. Он превращает себя в то, что нельзя ставить под сомнение, нельзя обвинять, нельзя трогать.

— Знаю. Нам просто нужны доказательства, которые укажут в его сторону. У него есть мотив, средства, возможность и жена, которая подала на развод и знала вещи, которые такой человек, как Винсент, не мог позволить произнести под присягой.

— Возвращайся домой, — говорит она.

— Я вернусь, но мне нужно заехать…

На краю моего зрения движется тень.

Не та живая, разумная тьма, которая дышит, смотрит и знает моё имя, а другая. Человеческая. Та, что означает, что кто-то стоит в узком переулке между моим домом и соседней прачечной, частично скрытый мусорным контейнером, и только что перенёс вес с ноги на ногу.

Я тянусь к табельному оружию.

Звук достигает меня раньше боли: приглушённый треск, глухой, но отчётливый, тот самый плоский лай пули, проходящей через глушитель. Окно со стороны водителя взрывается внутрь. Стекло осыпает моё лицо, шею, руки. Что-то пробивает левое плечо с такой силой, что швыряет меня боком на центральную консоль, удар настолько внезапный и полный, что на одно сюрреалистичное мгновение мне кажется, будто меня сбила машина.

Мой разум отключается, но я всё равно осознаю всё: запах меди, то, как разбитое стекло ловит свет уличного фонаря, влажный жар, растекающийся по руке и груди, одноразовый телефон, выскальзывающий из ладони, и голос Серы, зовущий меня по имени.

Второй выстрел попадает в подголовник там, где полсекунды назад был мой череп. Я уже падаю вбок, не по своей воле, а под действием гравитации и внезапной неспособности держаться прямо. Я нахожу дверную ручку и тяну. Дверь распахивается, и я вываливаюсь на асфальт, жёстко приземляясь на бок, удар выбивает воздух из лёгких хриплым звуком со вкусом крови.

Парковка очень яркая. Асфальт холодный и мокрый под моей щекой и пахнет моторным маслом и дождём.

Я снова пытаюсь дотянуться до пистолета, но рука не отвечает. Плечо — раскалённая добела пустота там, где должны быть ощущения, от неё во все стороны расходится неправильность. Вместо этого я тянусь через тело правой рукой, пальцы скребут по кобуре, но мелкая моторика распадается, адреналин заливает систему, делая всё неуклюжим, громким и слишком быстрым.

Шаги. Неспешные. Звук человека, у которого есть всё время мира, идущего через парковку к мужчине, истекающему кровью на земле.

Пара ботинок останавливается в паре метров от моей головы.

Я поднимаю взгляд. Уличный фонарь обводит его сзади ореолом, превращая лицо в тень, но мне не нужно видеть его лицо. Я знаю этот силуэт. Знаю эту осанку. Это стойка человека, который бо̀льшую часть жизни носил значок и пистолет и ни разу не усомнился в своём праве пользоваться и тем и другим.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди, — голос Винсента. — Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Я пытаюсь заговорить. Получается только влажный булькающий звук.

Он направляет пушку мне в грудь, на дуле закреплён глушитель. Он стреляет в третий раз.

Боль вспыхивает и окрашивает ночное небо в белый.

Ботинки разворачиваются и уходят. Где-то позади меня заводится двигатель и выезжает с парковки. Звук удаляется вниз по Бёрч-стрит.

— Эдди! — кричит Сера из моего телефона, оставшегося в машине. — ЭДДИ!

Отстранённо я думаю, улавливает ли мой телефон звук моего дыхания, когда оно замедляется, и замедляется, и…

СЕРА

— Эдди!

Его имя срывается с моего рта раньше, чем мозг успевает обработать странный звук, который я только что услышала. Это было похоже на выстрел.

Телефон так сильно прижат к уху, что динамик впивается в хрящ.

Я уже на ногах. Я не помню, как встала.

Через телефон я слышу хрип. Звук, выбитый из тела силой. Потом глухой удар, влажный и тяжёлый.

Тело ударяется об асфальт.

— ЭДДИ!

Слово вырывается из меня с такой силой, что сдирает горло до сырой боли, и мне плевать. Стены, которые я выстроила, горят от тревоги. Каждая до единой.

Через телефон я слышу дыхание. Рваное и мокрое, слишком быстрое, потом слишком медленное. Звук лёгких, работающих вокруг чего-то, что мешает.

Кровь.

— Говори со мной. Эдди, говори со мной. Ты рядом со своей квартирой? Скажи, куда тебя ранили. Скажи, что ты…

Я не могу произнести это слово. Не могу сказать «жив», потому что сказать это, значит признать альтернативу, а альтернатива — это дверь, которую я не открою, не сейчас, никогда.

Его дыхание меняется. Мокрый хрип растягивается, каждый вдох приходит позже предыдущего, как часы, у которых заканчивается завод.

Я смотрю на тени в тот же миг, когда тянусь за ключами. Папочка уже несётся к моей только что починенной входной двери и рывком распахивает её.

Но ни Папочка, ни я не знаем, где Эдди. Он не привязан к Папочке. И если мы не найдём его вовремя, Папочке будет некого забрать.

Нет. Нет, нет, нет.

Мои руки дрожат, когда я вылетаю за дверь. Я держала лезвие у лица мужчины и вырезала линию от его глаза до челюсти без единой дрожи, но теперь мои пальцы не могут нормально сомкнуться вокруг дверной ручки, и мир кренится набок, потому что звук, доносящийся через телефон, — это звук того, как кто-то уходит.

— Не смей, — шиплю я в телефон. — Не смей оставлять меня. Я не пережила всё, что пережила, только для того, чтобы потерять тебя. Ты меня слышишь? Эдди!

Через его телефон раздаются шаги.

Потом шаги останавливаются.

Через телефон звучит голос, приглушённый, но достаточно ясный. Достаточно ясный, чтобы врезаться мне в мозг.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди. Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Мир останавливается.

Моё дыхание. Моё сердцебиение. Холодный огонь в венах. Тени, ползущие по краям зрения. Само время скрежеща замирает, пока голос мужчины, который уничтожил меня, говорит с моим разумом.

Шаги медленно отступают.

Скорость человека, который идёт по миру так, словно владеет им, словно каждая поверхность была уложена специально под его ботинки, словно сама земля не посмеет его споткнуть.

Я знаю эту походку.

Я слышала её в залах суда, в коридорах, в гулких проходах моих худших воспоминаний, когда она приближалась к двери, которую я не могла запереть, входила в комнату, из которой я не могла уйти.

Уходила от меня, пока я лежала в переулке, истекая кровью и почти умирая, словно я была всего лишь мешком мусора.

Я сбрасываю звонок и набираю 911, едва способная слышать что-либо за воплем собственной крови у меня в ушах.

Называю адрес его квартиры, хотя не знаю, там ли он. Успеют ли они добраться до него вовремя? Расстояние становится вечностью, а это расстояние между всем и ничем.