Алый Палач думает, что раскрывает правду. А я вижу лишь ещё одну маску — ту, что носит чудовище, прячущееся за стойкой заправки и похотливыми ухмылками.

Пора её содрать.

СЕРА

Меня похоронили заживо, и я не чувствовала такого покоя уже много лет.

Земля забивает мне рот, скрипит на зубах. Лёгкие горят, требуя воздуха, которого им не получить. Я упираюсь ладонями в деревянный потолок своего гроба, чувствуя, как занозы входят под ногти, пока я скребу его. Эта боль восхитительна, реальна так, как ничто не было реальным с тех пор, как он отнял у меня всё.

Я должна бы кричать, хотя на глубине двух метров меня всё равно никто не услышит. Но вместо этого мои губы изгибаются в улыбке вокруг земли у меня во рту.

Вот где моё место.

Эта мысль приходит с кристальной ясностью. Здесь, внизу, во тьме, когда земля давит со всех сторон, я именно там, где должна быть. Не охочусь. Не прячусь. Не притворяюсь кем-то, кем не являюсь.

Просто похороненная, ждущая. Просто становлюсь чем-то новым под поверхностью.

Мои ногти отслаиваются, пока я всё яростнее скребу дерево. Кровь смешивается с землёй. Боль всё заостряет — мои мысли, мою цель, мой голод по тому, что будет дальше.

Я просыпаюсь не с судорожным вдохом, а с улыбкой и тонкой плёнкой пота на коже.

В спальне темно, но не так темно, как в моём сне. Простыни влажные, перекрученные вокруг моих ног, как путы. Некоторое время я лежу совершенно неподвижно, позволяя ощущению погребения задержаться в моих мышцах, в моих костях.

А потом я слышу это.

Царапанье, тихое, но настойчивое, как ногти, волочащиеся по старому дереву. Оно доносится снизу, из-за запечатанной двери подвала, которую я до сих пор не открыла.

Я живу в этом доме уже почти неделю, и каждую ночь звуки из подвала становятся всё настойчивее. Иногда это царапанье. Иногда — низкий, ритмичный стук, как сердцебиение. Иногда — шёпот, такой тихий, что я не могу разобрать ни слова.

Теневой Папочка навещает меня почти каждую ночь, его присутствие просачивается сквозь вентиляцию и под двери. Иногда он доводит меня до содрогающихся оргазмов своим холодным прикосновением или очередной винной бутылкой, или моим заряженным пистолетом. В другие разы он просто наблюдает — ещё более тёмное пятно тьмы в углу моей комнаты.

Царапанье становится громче, отчаяннее. А потом внезапно…

СТУК.

Один сильный, намеренный звук, который совершенно точно исходит не из подвала. Он прокатывается эхом по дому, отскакивает от стен и оседает у меня в груди.

Входная дверь. Кто-то стоит у моей входной двери в… я смотрю на часы — 8:17 утра.

Я выскальзываю из кровати и натягиваю свободную футболку, которая едва прикрывает задницу, но трусики найти не могу. Ну и ладно.

Зато я нахожу свой пистолет и беру его с собой.

Царапанье из подвала прекратилось. Весь дом будто затаил дыхание, выжидая.

Я босиком спускаюсь по лестнице, ведя свободной рукой по перилам для равновесия. Стук больше не повторяется.

У входной двери я замираю. В глазок ничего не вижу. Только пустое крыльцо, освещённое восходящим солнцем. Ни одной фигуры, ждущей снаружи.

И всё же я поднимаю пистолет, отпираю дверь и приоткрываю её, напряжённая и готовая в любой момент захлопнуть обратно или начать стрелять, на всякий случай.

Крыльцо и правда пустое.

Хотя нет, не совсем пустое.

На крыльце стоит чёрная бархатная коробка, примерно размером с обувную, перевязанная багровой лентой. Бант идеален, каждая петля симметрична, словно кто-то долго возился, чтобы всё вышло безупречно.

Я оглядываюсь, сканируя линию деревьев, подъездную дорожку, тени под машиной и вдоль улицы. Ничего не шевелится, но кто-то наблюдает. Я в этом уверена.

— Я знаю, что ты всё ещё здесь, — говорю в утреннюю тишину, крепче сжимая пушку.

Ветер усиливается, шурша мёртвыми листьями на крыльце, но не приносит никакого ответа.

Я наклоняюсь и поднимаю коробку. Она легче, чем я ожидала, хотя сама не знаю, чего ожидала. Внутри что-то сдвигается, твёрдый вес перекатывается от одного конца к другому. На мгновение я думаю просто оставить её, закрыть дверь и сделать вид, будто никогда этого не видела.

Но это больше не про меня. Я не бегу от тёмных вещей. Я принимаю их.

Заношу коробку в дом и запираю дверь.

На кухне я кладу пистолет и коробку на столешницу и смотрю на неё. Бархат такой чёрный, что кажется, будто он поглощает солнечный свет, льющийся в окно. Лента — точь-в-точь цвета крови.

Я знаю, что должна быть осторожной. Внутри может быть что угодно — бомба, змея, сибирская язва. Но пальцы зудят развязать этот идеальный бант, поднять крышку и увидеть, что мне доставили так рано утром.

Тяну за один конец ленты, и она легко развязывается, соскальзывая с коробки, как багровый водопад. Крышка поддаётся без усилия, открывая внутри чёрную папиросную бумагу, которая шуршит, пока я отгибаю её.

То, что лежит под ней, крадёт у меня дыхание.

Рука.

Мужская рука, чисто отсечённая по запястье. Бледная, но не восковая, уложенная с какой-то странной элегантностью, пальцы слегка согнуты, будто держат что-то драгоценное. И действительно — в ладони лежит маленькая сложенная фотография.

Дрожащими пальцами я вытаскиваю фото из руки. Разворачиваю его, и комната уходит у меня из-под ног.

Я знаю это лицо. Выучила его наизусть, ненавидела его, мечтала стереть его с лица земли.

Дэвид Фарли. Его друг. Его алиби. Человек, который в суде заявил, что я «неправильно поняла, что произошло», и что Винсент — «джентльмен, который никогда не причинит женщине вреда».

Рука в коробке, несомненно, принадлежала ему. Пальцы, которые когда-то указывали на меня в суде, отмахиваясь от моей правды, теперь навсегда согнуты, удерживая доказательство его предательства.

Записки нет. Она и не нужна.

Послание ясно: кто-то знает, что Винсент сделал со мной. Кто-то мне верит. И этот кто-то решил что-то с этим сделать.

Значит ли это, что Дэвид мёртв? Или просто лишился одной руки?

Я опускаюсь на пол кухни, прижимая коробку к коленям. Мои мысли вспыхивают и мечутся.

Это был акт справедливости... или попытка привлечь моё внимание?

А затем всплывает более глубокая мысль: а имеет ли это значение?

Кто-то увидел меня. Настоящую меня. Не ту маску, которую я ношу теперь, не ту фальшивую личность, которую я себе выстроила. Кто-то увидел Пенни под кожей Серы и решил, что она заслуживает мести.

— Ты увидел меня, — шепчу я руке, пустой кухне, тому, кто доставил этот извращённый подарок. — Ты наконец увидел меня.

Аккуратно снова заворачиваю папиросную бумагу вокруг руки, вокруг фотографии. Опускаю крышку обратно на коробку и снова перевязываю ленту, следя за тем, чтобы бант был таким же идеальным, каким я его нашла.

Со стороны подвала доносится лёгкое царапанье, словно палец проводят по вентиляции. Вопрос, может быть.

Я прижимаю ладонь к бархатной крышке и улыбаюсь. Царапанье становится громче, настойчивее.

— Да, я знаю, кто это был, — говорю своему Теневому Папочке. — Тот шотландец с заправки, который знает мой ник. Он, должно быть, знает всё.

Это не страх сворачивается у меня в груди, пока я сижу с мужской рукой в коробке на коленях. Это что-то хуже... или что-то намного, намного лучше.

Мне нравится, когда меня вот так выбирают.

Мне нравится, когда мне верят.

СЕРА

Смерть должна разлагать. Но рука в своём бархатном гробу? Она остаётся безупречной и насмешливой, как та ложь, которую её владелец говорил обо мне под присягой.

Всё утро я сижу, сгорбившись над ноутбуком, и читаю о «трагическом несчастном случае» с Дэвидом Фарли. По данным местных новостных сайтов, на него напали возле его дома в тот самый день, когда я приехала в Уичито. Он выжил, лишившись одной руки. В статье это описывается как «жестокое, ничем не спровоцированное нападение», и упоминается, что шериф Винсент Хэрроу поручил дело своему лучшему детективу.