— Сколько времени ушло на то, чтобы исцелить тебя, Джеймс? — тихо спрашиваю я.

— Не знаю, — голос Джеймса тихий, без той игривой певучести или опасного мурлыканья, к которым я привыкла. — Думаю, довольно долго.

— Эдди держал меня в больнице, — говорю я. — Он снял лак с моих рук.

Челюсть Джеймса дёргается, кадык ходит вверх-вниз.

— Если Эдди умрёт, — говорю я, голос становится чем-то, чего я не узнаю: ровным, холодным и наполненным тенями, — я сожгу этот город дотла. Я начну с дома Винсента и закончу его костями, и я не остановлюсь, и меня не остановят, и всё, что останется от меня, когда всё закончится, не будет стоить спасения.

Джеймс смотрит на меня. Угольки в его глазах горят ровно, два тлеющих огонька во тьме.

— Айе, — просто говорит он. — А я подам тебе спичку.

— Это то же чувство, что было у меня, когда я думала, что ты мёртв, Джеймс, — шепчу я. — И когда снова и снова смотрела видео, где Алый Палач тебя пытает.

— Знаю, — он сжимает моё бедро.

— Прости, — эти слова такие пустые по сравнению с тем, что я чувствую на самом деле.

— Не извиняйся. Ты ни разу не сделала ничего плохого, — он проводит пальцами по моей щеке.

Я выдыхаю лишённый веселья смешок. Я сделала предостаточно плохого.

Тени Джеймса пульсируют в такт моему сердцебиению, а может, моё пульсирует в такт его. Теперь мы связаны, оба привязаны к одной и той же тьме, и в тишине этого заколоченного дома я чувствую, как нить между нами гудит общим страхом.

— Когда я был мелким, — говорит Джеймс, — и папаша был в ярости, я прятался в шкафу под лестницей. В двери была щель, достаточно широкая, чтобы смотреть сквозь неё. Я видел, как мимо проходят его ботинки. Туда-сюда, туда-сюда. И думал: если я просто буду достаточно тихим, если просто буду достаточно неподвижным, может, он забудет, что я существую.

Он замолкает. Тени вокруг его рук темнеют.

— Он никогда не забывал. Но ожидание всегда было хуже побоев. У побоев был конец. У ожидания — нет, но я буду ждать с тобой столько, сколько потребуется.

У меня болит грудь. Холодный огонь внутри меня тускнеет до чего-то более тёплого, до чего-то, что болит иначе. Я прижимаюсь к нему ближе, а он обнимает меня за плечи и держит.

Мы сидим в темноте и ждём, когда папочка принесёт нашРазум домой.

Но Джеймс прав. Ожидание хуже. Ожидание — это отдельный вид насилия. Оно не режет, не оставляет синяков и не ломает кости. Оно просто садится тебе на грудь и давит, медленно и терпеливо, сжимая лёгкие, пока каждая секунда не становится годом, а тишина между ударами сердца не растягивается в пустоту, достаточно широкую, чтобы потерять в ней себя.

Но мы не можем делать ничего, кроме как ждать.

АЗРАЭЛЬ

Я нахожу его по запаху крови, так, как река чует море.

Город — это сетка теней, и я легко двигаюсь сквозь них: в переулки, в дренажную канаву под эстакадой, под каждую припаркованную машину. Я пробую воздух, пробую ночь, пробую угасающее тепло мужчины, который покидает этот мир по одному удару сердца за раз.

Вот.

Парковка перед непримечательным бежевым зданием. Машина с разбитым стеклом со стороны водителя, осколки разбросаны по асфальту сверкающим созвездием. Плафон включён. Телефон внизу, у педалей.

На земле рядом с открытой дверью, в растекающемся озере крови, такой тёмной, что она похожа на нефть, лежитРазум.

Он на спине. Одна рука отброшена в сторону, пальцы сжаты вокруг пустоты. Его рубашка пропитана настолько, что больше не впитывает, а лишь направляет кровь, бегущую ручейками по рёбрам и собирающуюся в ямке у бедра, прежде чем перелиться на асфальт.

Его глаза закрыты. Лицо цвета бетона.

Два выстрела. Плечо, которое кровоточило достаточно долго, чтобы создать под ним это озеро. Грудь, всё ещё слабо пульсирующая при каждом сокращении сердца, которое не знает, что ему пора остановиться.

Но его сердцебиение неправильное. Там, где сердце Серы — упрямый барабан, а сердце Джеймса — боевой ритм, сердце Эдди — это сбой. Спотыкание. Ритм человека, который спускается по лестнице в темноте, пропустил ступеньку и ещё не долетел до дна.

Он очень близко ко дну.

Мои тени вздымаются вокруг его тела. Температура резко падает. Мороз распускается по асфальту расходящимися папоротниками, кристаллизуя кровь по краям в тёмную сверкающую корку. Уличный фонарь над нами гудит, мерцает и гаснет.

Я вдавливаю своё сознание в раны. Его плечо — руины. Его грудь — палач, потому что пуля застряла в лёгком. Лёгкое спадается, наполняется кровью, топит его изнутри. С каждым вдохом он втягивает всё меньше воздуха и всё больше жидкости.

УРазума остались минуты. Возможно, меньше.

Я мог бы заморозить кровотечение так же, как заморозил кровотечение Джеймса. Душа Джеймса уже была одичавшей, уже была обращена к насилию и преданности. Его не нужно было убеждать. Ему нужно было разрешение.

Эдди другой.

Мужчина, который строил свою личность на порядке, разуме и законе, кирпичик за осторожным кирпичиком, стену между собой и хаосом, который, как он знает, живёт по другую сторону. Он следует процедуре не потому, что верит в систему, а потому, что система — единственный поводок, которому он доверяет удерживать тёмные импульсы, десятилетиями притворяясь, что их не существует.

Я видел эти импульсы. Я навещал его во снах, пока он спал в доме Серы. Я видел комнаты, которые он держит запертыми. Ту версию его самого, которой нравится наблюдать из-за стекла собственной дисциплины терпеливыми, голодными глазами.

Он выбирал правильную сторону каждый божий день, даже когда это стоило ему дорого. Даже когда Сера вошла в его жизнь, волоча за собой такие тени, к которым я не имел никакого отношения. Он выбирал правильную сторону, а потом всё равно выбрал её.

И всё же такой мужчина не продаёт свою душу легко.

Но договор требует согласия. Слова должны быть произнесены. Воля должна присутствовать. Душа должна быть отдана, а не украдена.

А он без сознания.

Я наклоняюсь ближе. Моя форма уплотняется, лицо проступает из темноты, черты собираются из тени, холода и памяти о том, как выглядят лица.

— Эдди, — его имя у меня во рту звучит иначе, почти официально, так, как говорят с тем, чьё суждение уважают, даже если ты — тварь, которая живёт у него под кроватью.

Ничего. Его веки не дрогнули. Его сердце продолжает пьяно спотыкаться к тишине.

Я пускаю свои тени глубже, пока не чувствую его внутри, всё ещё там, всё ещё цепляется за жизнь.

Ты умираешь, — говорю я ему, разум кРазуму, смысл, вдавленный в смысл. Ты это знаешь. И ты знаешь, что я могу тебя спасти.

Его сознание обостряется.

Цена абсолютна. Твоя душа. Привязанная ко мне. Ты будешь моим так же, как Сера моя. Так же, как Джеймс мой. Привязанный. Изменённый. Сильнее. Но меньше ты, больше я.

Долгая тишина.

Затем: Я не был собой с тех пор, как встретил её.

Правда этих слов резонирует сквозь тьму между нами. Он перестал принадлежать себе в тот миг, когда решил лгать ради Серы бессчётное количество раз. Нарушать закон, который поклялся защищать, потому что женщина с тенями в глазах посмотрела на него и увидела нечто, достойное доверия. Каждый выбор после этого был тем, как он шёл за ней по тёмной дороге.

Теперь он здесь. В конце.

Винсент, — его сознание давит и заостряется.

Всё ещё там.

Пауза, движение изнутри, затем:

Сделай это.

Два слова. Те же два слова, что Джеймс произнёс на полу Серы.

Решение продолжать существовать не потому, что жизнь драгоценна, а потому, что осталось что-то незавершённое. Чудовище до сих пор ходит на свободе. Женщина, которую он любит, до сих пор в опасности.

Я не колеблюсь.

Больше теней входит в него так, как вода входит в камень, находя трещины, расселины, раны. Я просачиваюсь сначала в плечо, пронизывая раздробленную кость, заполняя пустоты холодом, который удерживает обломки вместе.