— Я доверяю примерно четырём людям в этом городе. Одна из них сейчас у меня в руках, вторая, офицер Палмер, третий, здоровенный зверюга, который, наверное, с улыбкой терроризирует серийного убийцу в твоём подвале, а четвёртый, вполне возможно, Дьявол.

— Все звучат очень надёжно.

Он целует меня в мочку уха.

— Ну, может, пока просто держи этот список при себе.

Я почти улыбаюсь. Мышцы помнят форму, но не совсем решаются на неё.

Опускаю взгляд на руки, сжимающие простыню вокруг меня.

Красного больше нет ни на одной руке, каждый ноготь оттёрт дочиста, до самого ложа, ни следа «Crimson Kiss» на мне. Кто-то был тщателен, осторожен, и сделал это, пока я была без сознания, потому что понял, что значит этот цвет на моих руках, без всяких объяснений.

Я смотрю на свои голые ногти в тусклом свете. Десять маленьких, чистых, не накрашенных поверхностей. Десять крошечных заявлений: это отменено. Этому не позволили остаться.

Горло сжимается от простоты этого действия. От бережности, с которой оно было сделано. От глубины того, как много это для меня значит.

— Эдди, — шепчу я. — Ты стёр его.

— Первым делом, — тихо говорит он.

Звук, который я издаю, — не всхлип. Я не всхлипываю. Не всхлипывала годами, с Канзас-Сити, с той версии себя, которая умела плакать, и это не ощущалось как разрушение несущей конструкции. Но что-то трескается за грудиной, маленькая, чистая трещина, такая, что впускает свет туда, где всё было запечатано наглухо.

Дыхание сбивается, глаза жжёт. Я прижимаю голые кончики пальцев к его руке у себя на талии и держусь.

Он просто притягивает меня ближе, прячет мою голову под подбородком и продолжает держать.

Должно быть, вот каково это, когда кто-то сражается за тебя на языке, о существовании которого ты не знала.

Новый кашель рвётся из горла, и я тянусь к воде на прикроватной тумбочке. Эдди опережает меня. Он поднимается, обходит кровать, наливает и держит стакан так, чтобы гнущаяся соломинка достала до моего рта, а мне не пришлось поднимать голову.

Я пью. Вода комнатной температуры и отдаёт пластиком, и это лучшее, что когда-либо попадало мне в рот.

А это, надо сказать, о многом говорит.

Он снова ложится рядом, а я кладу голову ему на грудь. Сердце под моим ухом бьётся ровно, ровно, ровно, и вскоре я закрываю глаза.

Сон приходит быстро, как всегда приходят плохие сны, без прелюдии, без медленного погружения, просто дверь распахивается в темноте.

Винсент стоит в больничном коридоре. На нём форма шерифа, значок ловит флуоресцентный свет. Его лицо сложено в выражение обеспокоенной власти, из-за которого люди ему доверяют, отходят в сторону, говорят: «Конечно, шериф. Сюда, пожалуйста».

Он идёт к моей двери и улыбается офицеру Палмер, которая всего лишь размытое пятно.

Она мгновенно открывает перед ним дверь и отступает.

Свет из коридора ложится на больничный пол длинным жёлтым прямоугольником, а его тень вытягивается перед ним, тянется к моей кровати раньше, чем его тело.

За его спиной, в коридоре, Алый Палач стоит под мигающим флуоресцентным светом. Он следует за Винсентом внутрь.

Они не говорят друг с другом. Двигаются параллельно, как хищники, договорившиеся о добыче. Два голода, направленные в одну точку.

Винсент подходит к моей кровати и смотрит на меня сверху вниз.

— Готова, Пенелопа? — говорит он и расстёгивает пряжку ремня. — На этот раз я не буду трахать тебя, пока ты не начнёшь кровить. Я буду трахать тебя, пока ты не сдохнешь.

Я пытаюсь закричать. Рот открывается, но из него ничего не выходит. Тени под кожей не отвечают. Холодный огонь исчез. Я пуста, выдолблена, женщина, у которой ничего не осталось, под взглядами двух мужчин, считающих, что владеют разными её частями.

Алый Палач подкрадывается ближе, ведёт кончиком пальца по стене и оставляет за собой красный мазок.

В руке Винсента появляется зажжённая сигара, когда он забирается на меня, штаны спущены до щиколоток. Матрас прогибается под его весом.

Я не могу пошевелиться, не могу дышать.

Алый Палач держит крючковатый скальпель, подступая ближе.

— Как думаешь, кто убьёт тебя быстрее, Пенелопа? Он или я?

Винсент тянется сигарой между моих ног, вишнёво-красный кончик освещает комнату и бросает отблеск на мои накрашенные красным ногти.

Его язык высовывается и облизывает линию моего рта.

— Ты будешь вкуснее, когда начнёшь гореть.

Боль вспыхивает между ног.

Я просыпаюсь, хватая воздух.

В комнате темно. По-настоящему темно, не как во сне. За окном небо, лиловое от позднего вечера, будто синяк. Капельница всё ещё в моей руке. Ногти всё ещё чистые.

Кроме Эдди, я одна. Его рука крепче обнимает меня, когда я задыхаюсь, тело мгновенно напрягается, просыпаясь той резкой готовностью человека, которого учили выныривать из сна уже готовым к драке.

— Сера, эй, всё хорошо, — говорит он. — Ты здесь. Ты в безопасности. Я рядом.

Сердце бьётся о рёбра. Кожа скользкая от пота.

Я сворачиваюсь к нему и прижимаюсь лицом к его груди. Он настоящий. Он здесь. Он не сон.

— Я с тобой, — бормочет он, гладя меня по волосам.

Я прижимаюсь ближе. Его сердце бьётся у моей щеки, ровно и уверенно.

— Ты можешь остаться? — выходит тише и слабее, чем я хотела.

— Я никуда не уйду, — его губы касаются моего виска. — Спи, Сера. Я буду наблюдать.

Я закрываю глаза, но сон таится по краям, словно Винсент и Алый Палач ждут, когда я снова провалюсь.

Но сердцебиение Эдди держит.

И в конце концов я позволяю ему унести меня вниз.

СЕРА

Мой дом выглядит так, будто его разжевали и выплюнули обратно.

Окон на первом этаже больше нет, не просто разбиты, а именно нет, рамы пустые, как глазницы, осколки стекла блестят в заросшей траве. Перила крыльца сильно кренятся влево, там, где что-то вывернуло их вбок.

По фундаменту расползлись трещины-паутинки, достаточно глубокие, чтобы просунуть в них пальцы, а входная дверь висит под таким углом, будто держится на месте из чистого упрямства.

Но дом стоит. Кости выдержали. Кости всегда выдерживают.

Рука Эдди лежит у меня на пояснице, — тёплое, ровное давление, пока я поднимаюсь по ступенькам крыльца. Ноги дрожат, а желудок никак не решит, голоден он или его тошнит.

Внезапно Джеймс заполняет дверной проём, широкий, тенистый, созданный для поклонения и насилия в равной мере. Он цел. Это первое, что регистрирует мой мозг, и регистрирует с таким рывком, что я едва не падаю на покоробленные доски крыльца.

Целый, полностью обновлённый. Синяки исчезли. Сломанные пальцы выпрямлены и сгибаются у боков. Порезы, которые Алый Палач вырезал на нём, затянулись без шрамов, кожа гладкая и чистая, словно повреждения были просто дерьмовым черновиком, а кто-то их стёр. Даже старый шрам, рассекавший левую бровь, исчез.

Только глаза другие. Они мерцают, когда он смотрит на меня, от синего к чёрному, затем к горящему янтарно-золотому, а позади него, в тусклом коридоре, тени движутся, как крылья.

Его тени, не Папочкины. Я не знаю, откуда это знаю, но знаю.

— Молитва, — говорит он.

А потом я уже в его объятиях, прижимаюсь к нему изо всех сил. К херам боль. К херам истощение. Он — единственное, что имеет значение.

Джеймс крепко обнимает меня, хотя сдерживается, чтобы не причинить боль.

— Я думала, что потеряла тебя, — шепчу я.

— Не сможешь, даже если захочешь, — смеётся он.

— Я не хочу.

— Хорошо, — он отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо ладонями, его широкая, яркая ухмылка освещает меня изнутри. — Больше этого не случится, понимаешь? Я не позволю.

— Понимаю. И я тоже не позволю этому повториться, — киваю я.

— Мои тигриные полосы исчезли. Жаль, что ты их не увидела, — говорит он. — Блядь, надо было сфотографировать.

— Тигриные полосы?

— Тени, которые держали мою кожу вместе, выглядели как тигриные полосы, но, видимо, кожа их впитала, — Джеймс пожимает плечами так, будто говорит что-то нормальное. — Спроси Папочку.