Помощники уже в кабинете. Я слышу, как картотечные шкафы с металлическим грохотом валятся на пол, как разбивается стекло. Ублюдки. Если это была моя любимая кружка «У меня бешенство», я разорву им глотки.

Пульс колотится, но я держу дыхание ровным, считая вдохи, будто это пули, которые нужно экономить.

— Объяснять нечего, — говорю я.

— Разве? — он подходит ближе к стойке, и мне приходится собрать всё внутри себя, чтобы не отступить на шаг.

Его одеколон, дорогой и приторный, бьёт мне в нос. Тот самый запах, который въелся в мою одежду, кожу и волосы в ту ночь, когда я была кем-то другим. Когда я была Пенелопой, а он был мужчиной, который её уничтожил. Запах запускает во мне что-то нутряное, тошноту, ярость и призрак беспомощности, который я пытаюсь убить годами.

— Видишь ли, я думаю, объяснить нужно очень многое. Почему ты приехала в мой город? Почему пользуешься фальшивой личностью? Почему так интересуешься мной и моей женой?

— Твой город? — слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить, резкие и насмешливые. — Ты, блядь, не владеешь этим местом.

Его улыбка становится шире, обнажая слишком много зубов.

— Разве нет?

Высокомерие ошеломляет. И самое худшее? Возможно, он прав. Шериф на протяжении многих лет, со связями повсюду. Из тех мужчин, что превращают город в продолжение собственной воли.

Один из помощников выходит из подсобки, качая головой.

— Ничего, сэр.

Разумеется, ничего. Никаких нарушений в лицензировании бизнеса нет. И я не настолько тупая, чтобы хранить что-нибудь компрометирующее о своих «внеклассных» занятиях на рабочем месте.

Винсент выпрямляется, поправляя ремень.

— Что ж. Возможно, жалоба оказалась необоснованной, — он смотрит на разгромленный магазин, припасы разбросаны, полки опустошены, товары свалены на кафельный пол. Всё выглядит как последствия урагана. — Извините за беспорядок. Сами понимаете. Должная осмотрительность.

Небрежное пренебрежение, фальшивое извинение, всё это создано, чтобы напомнить мне о моём бессилии. Показать, что он может разрушить моё пространство и уйти без последствий.

Как уже делал раньше.

Он поворачивается, чтобы уйти, затем останавливается и оглядывается.

— И ещё кое-что, Пенелопа, — моё имя снова, намеренно превращённое в оружие перед его помощниками, свидетелями, которые запомнят, повторят и разнесут дальше. — Что бы ты ни думала, что делаешь, какую бы вендетту ни вынашивала, это не сработает. Я неприкасаем здесь и везде. У меня есть друзья, ресурсы, весь аппарат правоохранительных органов в моём распоряжении.

Он широким жестом указывает на хаос вокруг нас.

— Так что спроси себя: что есть утебя?

Колокольчик звенит, когда они уходят, весёлый и непристойный. Красные и синие огни скользят по стенам, затем растворяются в темноте.

Я стою одна в разгромленном магазине, окружённая обломками послания Винсента.

Я могу достать тебя где угодно.

Я могу разрушить всё, что ты построишь.

Ты — ничто.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Джеймса:

Облегчение, острое и сладкое, прорезает мою ярость.

По крайней мере, они в безопасности.

Но, оглядывая развалины моего магазина, на уборку которых уйдут часы, я кое-что понимаю с жестокой ясностью.

Отдельных союзников больше недостаточно.

Эдди, блестящий и скомпрометированный. Джеймс, смертоносный и верный. Папочка, могущественный, но привязанный к дому какими-то сверхъестественными правилами, которые управляют его существованием.

Мне нужно больше, чем разрозненные фигуры. Больше, чем отдельные пешки, движущиеся по доске, которую, как думает Винсент, он контролирует.

Мне нужна армияи свита, способные двигаться и при дневном свете, и во тьме. Способные действовать и в законном мире, и в тенях. Способные встретить институциональную власть Винсента чем-то столь же сокрушительным.

Винсент думает, что сегодня победил, весь напыщенный, расхаживающий с уверенностью человека, которого по-настоящему никогда не ставили под сомнение. Который никогда не сталкивался с последствиями. Который никогда не встречал того, кто готов сжечь всё дотла, лишь бы посмотреть, как он захлебнётся пеплом.

Но он только что показал мне, как далеко готов зайти.

Насколько грязно готов играть.

Сколько власти готов использовать во зло.

Теперь я покажу ему то же самое.

Сначала мне нужно выяснить, кто сделал те фотографии. Кто знает о Пенелопе. Кто наблюдал за мной достаточно близко, чтобы поймать меня в парике на парковке.

Потому что сейчас у меня больше одного врага.

И мне нужно знать, кто из них кружит ближе всех.

СЕРА

Сегодня тишина в доме не пустая. Она живая, свернувшаяся кольцами, яростная, сотканная из теней и холода.

Она обвивает моё горло, пока я стою на кухне и тру руки под водой, достаточно горячей, чтобы обжигать. Но никакая обжигающая вода не способна выскоблить голос Винсента из моей головы. Пенелопа Сескени. Моё настоящее имя, брошенное мне в лицо, как кислота, прожигающее броню Серы Вэйл.

Присутствие Папочки давит на стены, густое, тёмное, вибрирующее яростью, от которой стонут половицы.

«Сера». Имя не произнесено, оно скребёт по моему сознанию, холодное и острое, достаточно сильно, чтобы заставить меня поморщиться.

— Я знаю, — сквозь зубы выдавливаю, закрывая кран. Моё отражение в тёмном окне над раковиной смотрит в ответ: синяки под глазами, слишком бледная кожа, женщина, медленно расползающаяся по швам. — Просто подожди.

Мне нужно больше, чем ярость. Больше, чем кулаки Джеймса, или ум Эдди, или даже собственническая ярость Папочки. Мне нужна сила, способная ходить при солнечном свете и во тьме. Сила, способная снести мужчину, которому принадлежит сам закон, призванный его остановить.

Я достаю из спальни самодельную доску Уиджи. Это пара листов из блокнота, исписанных печатными буквами, цифрами, ДА/НЕТ, и обычный стакан. Грубо, но она нам уже хорошо послужила.

Кладу её в центре гостиной, холодный паркет кусает сквозь тонкие рабочие брюки, когда я сажусь, скрестив ноги. Я легко кладу кончики пальцев на перевёрнутый стакан.

— Папочка, — зову в голодную тишину. — Нам нужно поговорить.

Стакан мгновенно вздрагивает под моим прикосновением и целеустремлённо скользит.

З. Д. Е. С. Ь.

— Что ты такое? — спрашиваю я, и вопрос тяжело повисает в воздухе. Тот самый, вокруг которого я ходила кругами, которого боялась, которого жаждала. — По-настоящему?

Стакан замирает, будто обдумывает. Затем движется медленно, намеренно, по буквам на листах.

Н. Е… П. Р. И. З. Р. А. К.

У меня вырывается вдох.

— Тогда что?

С. Т. А. Р. Ш. Е.

— Старше чего? — нервы вплетаются в мой голос.

Стакан почти нетерпеливо описывает круг, прежде чем сложить:

Т. Ь. М. Ы.

— Старше тьмы. Значит… очень древний. Ты питаешься тьмой?

ДА.

— И?

П. Р. Е. Д. А. Н. Н. О. С. Т. Ь. Ю.

— Преданностью…

Я вспоминаю силу его сосредоточенности, то, как моя покорность питает его, делает более плотным, чем он был, когда я только переехала. То, как его отростки собственнически обвиваются, когда я стону его имя. Папочка.

— Ты имеешь в видумою преданность.

Стакан твёрдо скользит кДА и остаётся там, гудя низкой вибрацией, которая поднимается по моей руке.

Он не призрак. Он нечто первобытное. Сила, которая процветает на тьме и поклонении. Демон? Бог? Неважно. Важна только сила, и мне нужно, чтобы её влили мне в вены.

— Винсент знает моё имя, — говорю я, и признание звучит оголённо. — Знает, кто я. Сегодня он пришёл ко мне на работу. Разгромил всё и унизил меня. Он будет поднимать ставки. Он пойдёт на меня со всем, что у него есть. А Алый Палач… он всё ещё где-то там, может, даже… помогает Винсенту добраться до меня.

Стакан под моими пальцами дрожит сильнее. Папочка знает. Он чувствует хищников, кружащих вокруг его территории. Его собственности.