Присоединяется ещё один отросток, скользит ниже, с дразнящей настойчивостью очерчивает ложбинку между ягодицами. Он пробует и кружит вокруг тугого кольца, прежде чем надавить внутрь, раскрывая меня так, что это граничит с болью, но сразу срывается в удовольствие.

Я стону, низко и гортанно, двойное вторжение ошеломляет, тени трахают обе дырочки с синхронной безжалостностью. Та, что у меня в заднице, извивается, проникает глубже, заполняет меня полностью, когда другая толкается сильнее, быстрее, наращивая это непристойное давление, пока я не начинаю дрожать, мокрая от пота и отчаянная.

Отростки раскрывают меня, грязно и тщательно, один обвивается вокруг клитора, чтобы щипать и тереть в такт неумолимым толчкам, превращая моё тело в сосуд для его тьмы.

Слишком скоро я рассыпаюсь в его руках, оргазм обрушивается, как буря, яростный, всепоглощающий, оставляя меня содрогаться в его хватке, пока тени впитывают мои крики, словно это пища.

Может, так и есть. Может, поэтому теперь я вижу его лучше, чем когда только переехала сюда, и чувствую его пылающий член, который сейчас широко растягивает мою киску, пока он входит сантиметр за сантиметром.

Задыхаясь, постанывая, я обмякаю у его дымной массы, отростки удерживают меня на ногах, пока обугленные части его члена массируют мне клитор.

Мой телефон вибрирует в сумочке на полу.

Я почти игнорирую его. Почти остаюсь потерянной в этом мгновении, в темноте, в безопасности собственнического присутствия Теневого Папочки, пока он трахает меня так, так идеально. Я задыхаюсь, ногти впиваются в стену, ощущение жестокой смесью льда и огня прожигает нервы.

Но никто не стал бы писать мне так поздно, если бы это не было важно.

Нехотя я отстраняюсь, чтобы достать телефон, и в ответ получаю предупреждающее рычание. Я его игнорирую.

Экран телефона резко светится в тёмной прихожей.

НЕИЗВЕСТНЫЙ номер.

Мой большой палец зависает над уведомлением. Ужас холодом собирается в животе, другим холодом, не похожим на прикосновение Теневого Папочки.

Я открываю сообщение.

Оно короткое, всего пять слов, от которых пол уходит из-под ног.

Всё останавливается.

Воздух. Моё дыхание. Само время.

Пенелопа.

Моё настоящее имя. Имя, которое я похоронила вместе с девочкой, которой когда-то была. Имя, которое только один человек в этом городе написал бы мне так, будто это угроза.

Винсент.

Телефон дрожит у меня в руке.

Теневой Папочка мгновенно чувствует всплеск моего ужаса. Тени в комнате извиваются, взволнованные, тянутся ко мне, как хватающие пальцы. Температура резко падает, и моё дыхание туманится в воздухе. Половицы стонут и трескаются.

Он знает. Винсент знает, кто я. Что я делала. Что я связалась с его женой и передала ей его фотографии.

Онзнает.

Низкое, нечеловеческое рычание нарастает отовсюду разом. Сам дом содрогается от ярости.

Потом в окнах вспыхивают красные и синие огни.

Без сирен, только огни.

Моя голова резко поворачивается к переднему окну. Я двигаюсь инстинктивно, всё ещё сжимая телефон в дрожащей руке, и пересекаю гостиную тремя шагами.

Снаружи машина окружного шерифского департамента ползёт мимо моего дома с хищной неторопливостью. Огни омывают облупившуюся краску, умирающий газон, объявляя о чужом присутствии, как неоновая вывеска.

Я не вижу сквозь окно со стороны водителя, но знаю, что этоон, и точно слышу, что он мне говорит.

Я тебя вижу.

Я знаю, где ты.

Я знаю, кто ты.

Машина исчезает за углом. Огни гаснут, оставляя лишь темноту и частного детектива на моей подъездной дорожке, вытягивающего шею, чтобы увидеть, вернётся ли машина.

Я застываю у окна, моё дыхание затуманивает стекло.

Но когда первый ужас начинает оседать, кристаллизуясь во что-то более твёрдое, более острое, я кое-что понимаю.

Он думает, что я всё ещё та самая сломанная девочка, которую он уничтожил много лет назад, что он может делать всё, что ему вздумается, и снова выйти сухим из воды.

Он ошибается.

Позади меня присутствие моего Папочки усиливается. Тени сгущаются, принимая более чёткую форму, превращаясь в холодное, яростное присутствие у меня за спиной. Я чувствую его гнев как нечто физическое, тени давят на стены, дом стонет от напряжения, пытаясь удержать внутри нечто, что хочет броситься следом, охотиться, пожирать.

Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, глядя на пустую улицу, где исчезла машина Винсента.

Он хочет меня запугать. Напомнить, что он неприкасаем, силён, всё контролирует.

Но всё, что он сделал, это дал мне ясность.

Да, он знает, кто я и где я живу.

Но я знаю кое-что, чего не знает он.

Я не одна.

И яне боюсь.

Больше нет.

Я буду молчать и пока позволю ему думать, что он победил.

Потому что когда я наконец сделаю ход, когда моя свита наконец обрушится на него, он не увидит нашего приближения, пока не станет слишком поздно.

Дом выдыхает. Тени успокаиваются.

И я улыбаюсь.

СЕРА

— Покажи, — требует Джеймс, буквально вибрируя в флуоресцентном свете «Gas N' Go».

Мне не нужно читать это снова. Сообщение Винсента с прошлой ночи выжжено у меня в мозгу, пять слов, которые взорвали всё: «Оставь мою жену в покое, Пенелопа».

Но Джеймсу нужно это увидеть. Ему нужно понять масштаб того, с чем мы столкнулись.

Я протягиваю телефон туда, где мы с ним и Эдди собрались в подсобке, среди башен коробок и вечного запаха разлитого моторного масла. Джеймс берёт его своими покрытыми шрамами костяшками, читает экран, и его лицо становится абсолютно неподвижным.

— Ах, он знает, — шотландский акцент Джеймса густеет, когда он обдумывает насилие. — Твоё имя. Где ты живёшь. Всё.

— Он проехал мимо дома сразу после того, как отправил его, — говорю я, вспоминая, как красные и синие огни медленно ползли сквозь дождь. — Убедился, что я знаю: он может достать меня когда захочет.

Эдди отталкивается от дверного косяка, начинает мерить шагами маленькое пространство между стеллажами с коробками.

— Я не знаю точно, что ты собиралась с ним делать, Сера, но это, вероятно, меняет твои сроки. Ты больше не можешь долго ждать. Он всё повышает ставки.

— Айе, но насколько далеко он готов зайти? — Джеймс возвращает мне телефон, его пальцы задевают мои, тёплые, живые, заземляющие. Намеренное прикосновение, чтобы удержать меня на месте. — Какой у него следующий ход?

— Больше запугивания, — говорит Эдди, проводя рукой по тёмным волосам, из-за чего они лишь снова падают ему на лицо. Тени под его голубыми глазами стали глубже с тех пор, как его отстранили от обязанностей детектива. — Он хочет, чтобы она боялась. Хочет, чтобы она сбежала, или сломалась, или…

— Нет, спасибо, — ровно говорю я. — Я не сделаю ни того ни другого.

Хотя, очевидно, я не хотела, чтобыон узнал, кто я, так скоро. Я хотела, чтобы он узнал, когда для него уже было бы слишком поздно что-либо с этим сделать. Когда все мои фигуры стояли бы на местах, а его мир уже горел бы.

Но это ничего не меняет. Не по-настоящему. Просто ускоряет сроки.

— Мой следующий шаг в падении Винсента связан с судьёй, который вёл моё дело в Канзас-Сити, — говорю, наблюдая за их реакцией. — Судьи не могут вести дела людей, которых знают, а я знаю, что он знаком с Винсентом. Они вели себя слишком дружелюбно друг с другом, чтобы быть незнакомцами. Как старые приятели из колледжа или братья из студенческого братства. Они не были настолько наглы, чтобы подмигивать друг другу во время суда, но я знаю, что между ними что-то есть. Просто пока ничего не нашла.

Глаза Эдди сужаются.

— Ты думаешь о конфликте интересов. Основаниях для признания суда недействительным.

— Среди прочего, — киваю я.

— Ты ведь не собираешься сжечь его дом, правда? — спрашивает Эдди, его тон тщательно нейтрален. — Как дом Майкла Девлина с его трупом внутри?