Она не знает, что я здесь. Не чувствует, как мой взгляд ласкает её затылок. Не ощущает, как близко ждёт трансформация.

Одна нога опускается на первую ступеньку. Затем на вторую. Она не идёт как добыча, хотя ею и является.

Я не шевелюсь. Не дышу. Моё тело становится тишиной между ударами сердца.

Она идёт к машине. Ко мне. Каждый шаг приближает её к её настоящему «я» — тому, что прячется под кожей, ожидая освобождения.

И с каждым шагом она уже принадлежит мне.

*книга вторая*

Фигуры расставлены.

Хищники кружат.

И Сера Вэйл больше не собирается играть.

Её мучитель ждёт в тишине.

Её мужчины погружаются всё глубже — в одержимость, в насилие, в неё.

А в темноте затаился ещё один зверь. Тот, кто не хочет заявить на неё права.

Тот, кто хочет стереть её.

Но Сера Вэйл не ломается.

Она ломает других.

Её когти затачиваются.

Её поклонники становятся всё порочнее.

Её корона становится всё тяжелее… и всё кровавее.

Какие-то фигуры падут.

Какие-то возлюбленные сгорят.

Какие-то монстры не переживут того, что грядёт.

Потому что Сера Вэйл — не добыча.

На неё не охотятся.

Она сама начинает охоту.

Её корона может соскользнуть.

Но она никогда не упадёт — Сера скорее сама прибьёт её к собственному черепу.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*

СУЩНОСТЬ

Сначала я ощущаю это как трещину в собственной душе — рваный разлом, сквозь который просачивается нечто мерзкое. Не моя тьма. Чужая.

Того, кто ждёт её.

Моя Сера выходит за пределы этих стен, пересекает границу, за которую я не могу последовать. Она идёт, ничего не зная, не чувствуя хищника снаружи. Я вжимаю своё сознание в пределы этого дома, этой тюрьмы, но стены, как всегда, сопротивляются мне.

Но онамоя.

Голод, поднимающийся во мне сейчас, отличается от моей обычной жажды по ней. Это не медленная боль желания притянуть её ближе, глубже, растворить в своей сущности. Это ярость и страх — такие, что разрывают то, что от меня осталось, изнутри наружу.

Он — я знаю, что это мужчина, — ждёт в металлической оболочке её машины, этот человек... с руками, запятнанными красным, и своей коллекцией последних вздохов. Я вижу его сквозь завесу между мирами. Его мысли остры, как ножи, и сочатся дикостью. Его пальцы сгибаются в предвкушении её плоти.

— Сера! — предупреждаю я, но мой голос, заржавевший от долгого молчания, подводит меня.

Она делает ещё один шаг прочь от дома. Ещё один. Ключи в её руке ловят скудный солнечный свет. Ещё семнадцать шагов — и она дойдёт до машины. Ещё семнадцать шагов — и он получит её.

Я не могу уйти. Не могу последовать. Не могу вцепиться зубами ему в горло так, как хочу.

Но я не бессилен.

Я собираю тьму, что живёт в земле под этим домом, в промежутках между половицами, в пустотах за стенами, где гнездятся и умирают крысы. Я тяну её вверх через фундамент, через трубы, провода и сгнившее дерево.

«СЕРА», — пытаюсь я снова, на этот раз не голосом, а самим домом.

Окна дрожат. Свет мигает. Но она не оборачивается.

Осталось тринадцать шагов.

Я давлю сильнее. Во мне нарастает энергия, расходясь ледяными волнами. Я больше не отделён от этого дома. Я иесть дом.

Входная дверь с треском распахивается так резко, что рама раскалывается. Её с силой отбрасывает назад, она бьётся о стену, затем снова летит вперёд. Лампочка над крыльцом взрывается в патроне.

Десять шагов. Сера оглядывается и замедляется, но она уже слишком близко к машине. И кнему.

Я вырываю силу из более глубоких источников, из пустоты под подвалом, из той части внутри себя, у которой нет имени. Из того места, где я впервые стал этим существом — ни живым, ни мёртвым.

Весь дом содрогается. Дверь бьётся на петлях, как перепуганное сердце. Половицы крыльца стонут и выворачиваются под натиском.

Сера наконец останавливается. В семи шагах от машины.

Она полностью поворачивается к дому. Ко мне.

Понимает ли она теперь? Чувствует ли наконец опасность, свернувшуюся на заднем сиденье её машины и скрытую под человеческой кожей?

Я не могу переступить порог, не могу коснуться её, не могу спасти, если она просто решит закрыть входную дверь и всё равно сесть в машину.

Но я могу напугать её настолько, чтобы она замешкалась, чтобы спросила себя, почему я так реагирую.

Пожалуйста, моя Сера. Пожалуйста, пойми.

«Не садись в машину».

СЕРА

«Мой дом пытается убить себя» сегодня в моей бинго-карточке не было.

Когда взрывается лампа на крыльце, стекло дождём осыпается на мёртвые цветы по обе стороны. Земля дрожит. Да, в Канзасе бывают землетрясения, но это локально, яростно, и эпицентр — дом. Старый викторианский особняк содрогается. Оконные стёкла дребезжат, как стучащие зубы. Старые качели на крыльце дёргаются в сторону, их цепи визжат.

Парадная дверь распахивается с силой, от которой сотрясается коробка. Она ударяется о внутреннюю стену, на секунду остаётся открытой, показывая тёмную пасть коридора, а потом — бац. Открывается. Закрывается. Снова и снова, как чудовищный, задыхающийся рот. Каждый удар отдаётся через подошвы моих ботинок и заставляет мои коренные зубы с треском смыкаться. Бам. Бам. Бам.

— Папочка! — мой голос звучит слишком тонко, и следующий яростный удар тут же заглушает его. — Прекрати, блядь, валять дурака!

Ответа нет. Только неумолимое, ритмичное насилие двери. С каждым ударом из дверной коробки вырываются облачка пыли. Внутри тёмного прямоугольника открытого проёма тени клубятся гуще обычного, собираясь и натягиваясь.

Что-то не так. Это не обычная мрачная призрачная хандра Теневого Папочки. Это материализовавшаяся агония.

Я делаю шаг назад, к ступеням крыльца, пока инстинкт борется с тошнотворной тягой. Дверь снова замирает открытой. В этом срезе тьмы коридора тени сгущаются и пульсируют. Проступает смутный силуэт руки. Тянущаяся рука Папочки. Тянущаяся ко мне. Она пересекает порог.

Сине-белые молнии пробегают по его теневой плоти. Его дёргает, беззвучный крик искажает наполовину оформившиеся черты его лица. Тянущаяся рука судорожно дёргается. Тёмная жидкость, похожая на загустевшие чернила, выступает из кончиков его пальцев, шипя там, где падает на доски крыльца. Вся его теневая форма яростно мерцает, грозя рассыпаться.

Я уже бегу к нему раньше, чем поспевает мой разум.

— Папочка, что ты делаешь? Прекрати!

И тогда его лицо обретает форму, выглядывая из его теневой оболочки, подсвеченное изнутри, словно тлеющими углями, но при этом обугленное дочерна. Он валится вперёд, одним коленом ударяясь о порог. Ещё больше тёмной крови сочится из тех мест, где должны быть его глаза, и парит на раскалённом дереве.

Его форма дрожит, едва удерживая цельность. Его голова поднимается. Кровоточащие теневые провалы, где должны быть глаза, устремляются на меня. Безысходность, мольба, предупреждение вспыхивают в их глубине.

Дом стонет — глубоким, несущим протест звуком. Дверь брыкается о его теневую руку, пытаясь захлопнуться прямо на нём.

— Идиот, — выдыхаю, бросаясь к нему.

Он убивает себя, пытаясь добраться до меня. Пытаясь остановить? Или просто ещё раз трахнуть перед работой? Нет, это нечто большее. Это боль, ставшая реальностью, и то, что я опаздываю на работу, — незначительный шум рядом с видом, как он истекает тенями на моё крыльцо и распадается у моего порога.

Два быстрых шага обратно вверх по ступеням, через осколки разбитой лампы на крыльце, и я переступаю порог.

Дверь захлопывается за мной с окончательностью запечатывающейся гробницы. Два замка на ней щёлкают один за другим.

Тьма, густая и бархатистая, окутывает меня и крепко держит, словно броня. Если не считать его лица и смутных очертаний огромных плеч, он снова почти полностью состоит из теней. Кровотечение прекратилось, но пятна на деревянном полу остались — скользкие тёмные лужи, которые, кажется, поглощают слабый свет, пробивающийся сквозь запылённое окно в двери.