Жар внутри меня невыносим, проникающий ожог, который крадёт дыхание. Он просачивается в кости, в самый костный мозг, и прощупывает все мои тайные места.

Его член пульсирует низким, ритмичным гулом, который вибрирует сквозь мой центр, пока обожжённые участки грубыми краями задевают мой клитор. Это именно то наказание, которого я хотела.

— Жёстче, — подаюсь назад на твёрдый член, пронзающий меня, и задыхаюсь. — Ну же, Теневой Папочка. Заставь меня это почувствовать.

Гул усиливается, превращаясь в рычание, от которого дрожат стены и опрокидываются бутылки в душе и на столешнице в ванной. Давление внутри меня возрастает. Его толстый член почти полностью выходит, оставляя меня мучительно пустой и сжимающейся вокруг одного лишь холодного воздуха. А потом он вбивается обратно.

Я вскрикиваю, и звук поглощает густеющая тьма. Он трахает меня жестокими, точными толчками, заставляя кричать на саму себя в зеркало. Край столешницы впивается мне в тазовые кости с каждым рывком. Мои груди тяжело раскачиваются, скользя по столешнице, соски такие твёрдые, что болят.

Ещё одно щупальце тени отделяется от массы и обвивается вокруг моего горла, как холодный, собственнический ошейник. Оно слегка затягивается с каждым новым погружением этого члена внутрь, заставляя мою голову запрокидываться, открывая горло голодной тьме.

Ещё одно щупальце дразнит и теребит мои соски, превращая их в пульсирующие точки. Теневой Папочка проявляется ровно настолько, чтобы схватить со столешницы бутылку лосьона для тела без запаха, и щедро выдавливает его мне на грудь. Белый крем стекает по коже, и его щупальца пользуются возможностью, скользят по мне, дразнят соски до твёрдых пиков, пока сами извиваются, превращая мою грудь в площадку для его тёмных прихотей.

Ещё одно щупальце свивается, как живой дым, поднимаясь из тьмы, скользит по лосьону на моей груди и настойчиво прощупывает мою задницу. Оно проникает туда, холодное и неумолимое, растягивая тугое кольцо мышц, пока я не начинаю задыхаться, теперь заполненная в обоих отверстиях.

Холод его теней и жар члена смешиваются. Холод уже не просто холод, это химический ожог, онемение, переходящее в нечто опасно близкое к удовольствию. Боль вспыхивает по нервам, яркая и электрическая, встречаясь с глубоким, перемалывающим давлением внутри моей киски.

Мои внутренние стенки трепещут, пытаясь впитать моего Теневого Папочку, сделать его своей частью. Его ледяное и пылающее вторжение вырезает меня изнутри со всех сторон. Это ощущается так, словно меня трахают лёд и огонь — две безжалостные силы, способные уничтожать.

Его член внутри меня пульсирует сильнее, выжигая все мысли одной лишь абсолютной, всепоглощающей чувствительностью. Ритм меняется, превращаясь в более короткие, резкие толчки, нацеленные прямо в то нежное, набухшее место глубоко внутри.

Теневое щупальце в моей заднице уходит глубже и трахает меня жёстче. Ещё больше лосьона выдавливается мне на грудь, из-за чего щупальца скользят и затягиваются вокруг моих затвердевших сосков ещё сильнее.

Удовольствие взрывается, резкое на фоне всепроникающего жара и холода. Оно вырывает из моего горла рваный крик. Моя киска яростно спазмируется вокруг вторгающейся тьмы члена Папочки, пытаясь выдоить его, затянуть глубже. Оргазм разносит меня вдребезги, оставляя дрожащей и задыхающейся.

Но его член и щупальца не останавливаются. Они продолжают поршнем вбиваться в мою сверхчувствительную, сжимающуюся киску и задницу, вытягивая остаточные судороги в дрожащие волны.

Щупальце вокруг горла затягивается, оставляя мне лишь тонкую нить воздуха. Другое теневое щупальце, скользкое от моей собственной влаги, находит мой набухший клитор. Оно кружит вокруг ноющего бугорка, посылая свежие разряды мучительного удовольствия сквозь моё измученное тело.

От этой абсолютной, подавляющей силы, от того, насколько полностью мной овладевают, насколько без остатка наполняет тьма, у меня на глазах выступают слёзы.

Его член яростно пульсирует внутри, глубоким, собственническим толчком отдаваясь в каждом уголке моего существа, пока он кончает. Его удовлетворённое рычание проходит дрожью сквозь мои зубы и уходит в пол.

Щупальце вокруг горла ослабевает, и я втягиваю огромный, рваный вдох.

Теневой Папочка медленно выходит, вытягивая из меня хныканье, когда на смену приходит холодная пустота. Я чувствую себя растянутой, использованной, восхитительно опустошённой. Мои ноги яростно дрожат.

Масса теней позади меня отступает, забирая с собой все свои многочисленные щупальца, утекая обратно в углы ванной, оставляя после себя только холод. Пламя свечи выравнивается, уменьшаясь до обычного размера.

Я обмякаю на столешнице, моё отражение в зеркале раскрасневшееся и разбитое. Мои глаза — тёмные омуты, зрачки огромные, и из них течёт… что-то. Что-то тёмное, как тушь… но не она. Как самые чёрные чернила — густые, маслянистые и такие тёмные, что я выгляжу чудовищной. Тонкая струйка такой же жидкости на моих щеках сочится вниз по внутренней стороне бёдер.

Я касаюсь её на лице и подношу к губам. На вкус она как соль, земля и гниль. Я стону и сильнее сосу палец, потом провожу им по струйке на бёдрах и слизываю всё до последней капли.

Выпрямившись, встречаю собственный взгляд в зеркале. Медленная, довольная улыбка изгибает мои губы.

Что бы из меня ни текло, на вкус я чертовски восхитительна.

ЭДДИ

Повестка приходит по электронной почте.

Я читаю письмо дважды, потом удаляю его и смотрю на часы.

13:44.

Достаточно времени, чтобы туда добраться. Недостаточно, чтобы подготовиться к тому, что задумал Винсент.

Путь по коридору к его кабинету кажется длиннее, чем должен. Мои ботинки слишком громко стучат по линолеуму, и каждый шаг отдаётся эхом. Офицеры поднимают взгляды от своих столов, когда я прохожу мимо, их глаза следят за мной с любопытством, которое ощущается, как насекомые, ползущие по коже.

Никто не проходит этот участок коридора потому, что ему так захотелось. Сюда идут, потому что их вызвали.

Когда я добираюсь до двери Винсента, она уже открыта.

Он сидит за столом, сложив руки.

— Детектив. Садитесь.

Я сажусь. Спина остаётся прямой, руки свободно лежат на бёдрах. Каждый мой инстинкт вопит об опасности, но лицо я держу нейтральным. Я допрашивал достаточно подозреваемых, чтобы знать цену молчанию, умению ждать, пока другой человек заполнит пустоту.

Винсент вздыхает.

— Я бы хотел, чтобы этот разговор не был необходим.

Он пододвигает по полированному столу тонкую папку, и она шепчет по дереву, как змея в траве.

— Что это? — спрашиваю, не касаясь её.

— Открой.

Я протягиваю руку к папке. Внутри страницы аккуратно разложены, каждая — гвоздь, вбитый в гроб, который я не строил, но в который, по-видимому, должен залезть.

Первая страница — лабораторный отчёт, подробно описывающий анализ химического полимерного состава на отрубленной руке Фарли из ящика для инструментов Майкла Девлина.

Полимер № 412-L, вероятность совпадения — 99,7 %.

В перекрёстных ссылках указаны предыдущие случаи его применения, и моё имя выделено жёлтым во всех трёх перечисленных делах. Даты и номера дел — верные.

Желудок у меня проваливается.

Вторая страница…

Сердце останавливается.

Это стоп-кадр с записи камеры наблюдения. Временная метка: 02:47, в ночь взлома Джеймса в дом Девлина. Тёмный седан, припаркованный на жилой улице, освещённый соседским фонарём с датчиком движения. Марка и модель видны на увеличенном улучшенном изображении. Номерной знак частично скрыт тенью, но видимые цифры совпадают идеально.

Моя машина, припаркованная на улице, где я был лишь однажды, но не ночью. Это улица Майкла Девлина, в то время, когда меня там не было. Та самая ночь, когда я проснулся, запутавшись в простынях, пахнущих Серой, с головой, всё ещё затуманенной кошмарами о следах на стенах и потолках. Ночь, когда я вышел в коридор и увидел неопровержимое доказательство того, что в этом доме вместе с ней живёт нечто нечеловеческое.