Я стала её сталкером, точно так же, как Джеймс стал моим.

Значило ли это, что мы с ней в итоге убьём кого-нибудь, а потом трахнемся в его крови?

Думаю, скорее всего, нет.

Каждая фотография с временной меткой отправляется в конверт, и я заклеиваю клапан, вдавливая большой палец в клей.

Твой идеальный мир вот-вот треснет, Эвелин.

Трудно понять, что я чувствую к ней, не зная её. Возможно, она действительно понятия не имеет, за каким мужчиной замужем, но, если бы мужчина, которому я поклялась посвятить свою жизнь, был обвинён в изнасиловании, а дело дошло бы до суда, у меня появились бы вопросы и сомнения, независимо от приговора. Очень много.

Жаль ли мне её? Вопрос с подвохом. Может, немного, но недостаточно, чтобы остановить то, что я собираюсь сделать.

Шёпот возвращается, низкий и яростный, вибрируя вверх сквозь половицы.

«Не надо».

Папочка знает, что каждый акт мести в рамках моего плана делает меня мишенью, но в этом и смысл. Я хочу, чтобы Винсент знал: это я разбираю его жизнь на части прямо у него на глазах.

Из всего, что я хочу с ним сделать, это ничто. Ничто по сравнению с тем, что он сделал со мной.

— Ладно, — говорю я темноте, из которой Папочка наблюдает за мной из стен. — Я не отнесу его сегодня.

Я точно отнесу его сегодня.

Фургон Джеймса стоит у бордюра с работающим двигателем, когда я выхожу на улицу, спрятав конверт в сумку. Он прислоняется к водительской двери, скрестив руки на груди, и на его губах играет знакомая волчья улыбка.

— Хороший день, Молитва?

Добравшись до него, я прижимаюсь губами к его губам.

— Теперь да. Не хочешь сначала проехаться за мной до торгового центра, прежде чем отправиться за мной до работы?

Последнюю часть я шепчу, чтобы мой Теневой Папочка не услышал и не попытался снова выйти из дома, чтобы меня остановить.

Джеймс фыркает, даже когда его взгляд опускается к моему рту и снова поднимается с такой напряжённостью, что осенний холод становится горячее.

— Ты же знаешь, я пойду за тобой куда угодно. Что в торговом центре?

— «Hallmark».

Его брови хмурятся над его безумными ярко-синими глазами.

— Это где сопливые открытки и вонючие коричные свечи повсюду?

— Ага, то самое место.

— Не думал, что ты из тех девчонок, кому по душе «Hallmark», но ты каждый день меня удивляешь. Поехали.

Когда мы приезжаем, то паркуемся рядом, и я чувствую его вопросы сквозь окна, когда надеваю длинный светлый парик и большие солнцезащитные очки.

Но, когда выхожу, он не задаёт ни одного, кроме:

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет. Это моё.

Его глаза ищут что-то на моём лице, находят и заставляют его медленно кивнуть.

— Айе. Справедливо. Но если тебя не будет через пять минут, торгового центра больше ни у кого не будет. Трагическая потеря для великого города Уичито.

— Именно. Но я вернусь меньше чем через пять, — улыбаюсь я.

Я всё равно не слишком волнуюсь, потому что мы припарковались близко ко входу, а для середины дня здесь довольно людно. Алый Палач вряд ли станет действовать в таком многолюдном месте… хотя, с другой стороны, он забрался в мою машину средь бела дня.

Как только я прохожу через двери торгового центра и замечаю охранницу — крепкую женщину, которая выглядит так, будто ради развлечения жуёт стекло, — мне становится чуточку легче дышать.

Магазин «Hallmark» находится между «Cinnabon» и обувным магазином, его витрины полны пастельных крестов и вдохновляющих надписей вроде «LIVE. LAUGH. LOVE»10 курсивом над стоковой фотографией заката. Мне хочется пробить это кулаком.

Я захожу внутрь, небрежно держа конверт сбоку, уверенность читается в каждом моём шаге. Я просто ещё одна покупательница, покупательница с убийством в мыслях и конвертом, полным компромата.

Две сотрудницы кучкуются у кассы — девочки студенческого возраста, наверное, на полставки. Эвелин Хэрроу сейчас на обеденном перерыве.

Я подхожу к стойке и кладу конверт.

Девочки поднимают глаза.

— Чем могу помочь? — спрашивает одна.

— Просто передаю кое-что для миссис Хэрроу, — моя улыбка ощущается как клинок, спрятанный в шёлке. — Она ждёт это.

Ложь выскальзывает гладко и легко.

— Хорошо, я прослежу, чтобы она получила, — берёт конверт девушка.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Когда возвращаюсь к фургону Джеймса, он приподнимает бровь.

— Готово?

Я снимаю парик и солнцезащитные очки.

— Готово.

Джеймс едет за мной до работы, а в зеркале заднего вида я смотрю, как торговый центр уменьшается, и представляю, как Эвелин находит этот конверт, когда возвращается с обеденного перерыва. Её дрожащие руки, когда она его открывает. Её возможное отрицание — это не может быть правдой, наверняка какая-то ошибка. А потом медленное, холодное осознание, оседающее в её костях, как иней. То, как её мир треснет и расколется.

Это приятнее, чем я ожидала.

Это похоже на контроль.

После моей смены в «Gas N' Go» частный детектив, которого нанял Эдди, провожает меня до дома. Эдди и Джеймс составили целое расписание — кто, что и когда делает, чтобы меня защитить. От этого у меня теплеет в груди. И мне ещё сильнее хочется впустить моих монстров внутрь.

Когда захожу, мой дом гудит — низкая вибрация в стенах, будто само здание выдыхает.

Воздух всё ещё прохладный, но не враждебный. Скорее… ожидающий.

Наверху я запрыгиваю в душ, а когда выхожу, зеркало затянуто конденсатом. Сквозь влагу, будто выведенное пальцем, проступает одно слово:

ЛГУНЬЯ

Я смотрю на него, на обвинение, медленно стекающее по поверхности зеркала.

Потом стираю его ладонью, оставляя чистую полосу в тумане.

— Ладно, — говорю я своему отражению, присутствию, зависшему где-то за пределами видимости. — Я солгала. А теперь иди сюда и трахни меня.

Свет в ванной мигает раз, другой, затем гаснет. Негорящая свеча на столешнице внезапно вспыхивает. Пламя взмывает высоко и ярко, отбрасывая танцующие тени на стены.

Безмолвное признание.

Ответ в огне и тьме.

Я улыбаюсь и опираюсь на столешницу, отставив задницу, уже чувствуя, как холодное присутствие собирается у меня за спиной, словно крылья, складывающиеся вокруг добычи.

Темнота сгущается. Холодный воздух прижимается к моей голой коже — не как ветер, а как руки, формирующиеся из отсутствия света. Он скользит вверх по задней стороне моих бёдер, ледяной и намеренный, и я вздрагиваю, покрываясь мурашками. Мои соски мгновенно напрягаются, становясь болезненно твёрдыми от холода.

Пламя свечи дико колеблется, вытягивая длинные и острые тени по плитке ванной.

— Собираешься меня наказать? — выдыхаю я, слегка выгибая спину.

Низкое рычание вибрирует в воздухе, гулом отдаваясь у меня в зубах, глубоко в полостях за ушами. Это неодобрение и собственничество, туго сплетённые вместе.

Холод собирается между моих ног, сосредоточенная точка ледяного давления, которая настойчивой невидимой силой раздвигает мои складки. Я задыхаюсь. Плотный столб тени, прожилкованный огнём и местами обугленный, невозможным образом горячий и совершенно реальный, прижимается к моему входу и проталкивается внутрь.

Ох, ебать.

Я наполовину ожидала, что он просто трахнет меня своими тенями, или моим дилдо, или моим пистолетом, но, с тех пор как он спас меня от Алого Палача, Папочка стал более телесным, по крайней мере в некоторых местах, вроде его члена.

Растяжение наступает сразу, ошеломляющее. Расплавленное трение жжёт, пока он наполняет меня, глубже, невозможно глубоко, насаживая меня на раскалённую тьму. У меня подкашиваются колени. Я крепче цепляюсь за край столешницы, костяшки пальцев белеют.

Зеркало передо мной отражает мои широко распахнутые глаза, приоткрытые губы, затуманивающие стекло с каждым возбуждённым выдохом. За мной нет ничего, кроме извивающейся тени, живой тьмы, обвившей моё обнажённое тело, ледяных щупалец, скользящих вокруг моей талии и удерживающих на месте.