— С вами всё в порядке, милая? — спрашивает мужчина, щурясь на меня.

— Лучше не бывает, — выдыхаю, протягивая ему сдачу.

Мои бёдра едва заметно, непроизвольно подаются к лицу Джеймса. Его руки сжимаются на моих ногах, удерживая на месте, но всё равно поощряя.

Дверь закрывается со звоном.

Звук ещё не успевает стихнуть, как Джеймс удваивает усилия. Его язык неумолим, кружит, скользит, проникает внутрь меня, затем отступает, чтобы щедро одарить вниманием набухший, ноющий бугорок моего клитора.

Одна его рука покидает моё бедро, большой палец скользит вниз, прижимаясь к тугому, запретному узлу мышц сзади. Двойное ощущение, влажный, всасывающий жар спереди и настойчивое давление сзади, распускает меня по швам.

— Джеймс, — хриплое предупреждение и мольба.

Он отвечает тем, что скользит большим пальцем внутрь, совсем немного, ровно в тот же миг, когда накрывает ртом мой клитор и втягивает.

Спираль у меня в животе лопается.

Я кончаю с рваным, громким криком, который отскакивает от пакетов с чипсами и флуоресцентных ламп. Мои бёдра дико бьются о его лицо, ищут, трутся, и он позволяет мне, его хватка железная, он выпивает каждую дрожь и каждый пульс, пока я не обмякаю, трясущаяся, склонившись над стойкой.

Медленно он отстраняется. Потом поднимается, тень, обретающая форму рядом со мной, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза цвета приглушённого огня, синий перетекает в чёрный, чёрный в угольно-золотой. Он улыбается, мальчишески и дико.

— С возвращением на работу, Ваше Высочество, — шепчет он хриплым голосом.

Мне удаётся только дрожащий выдох. Холод из подсобки пульсирует, волна тёмного одобрения скользит по моей коже и оседает в костях.

Папочка прячется там с тех пор, как одно его присутствие рядом с вяленым мясом заставило какого-то студента выронить «Mountain Dew» и сбежать.

А Эдди прямо по соседству, в полицейском участке.

Мои Монстры. Один поклоняется мне ртом и кулаками, другой любит меня тишиной могилы, а третий защищает меня своим умом.

Я всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда колокольчик снова звенит, и внутрь входит Эдди. Его детективские глаза охватывают сцену одним быстрым, всеобъемлющим взглядом: я, раскрасневшаяся и растрёпанная, поправляю одежду. Джеймс, прислонившийся к стойке и облизывающий губы. Заряженный, густой от секса воздух.

Синие глаза Эдди вспыхивают голодом, когда он подходит ближе.

— Такое чувство, будто я пропустил вечеринку.

— Здесь вечеринка никогда не заканчивается, — говорю я и наклоняюсь через стойку, чтобы чмокнуть его в щёку. Но когда отстраняюсь, замечаю напряжение в его плечах. — Что такое?

— Жена Винсента, Эвелин, — говорит он, голос низкий и ровный. — Подала на развод три дня назад. С тех пор её никто не видел.

Холод из подсобки усиливается, покрывая инеем стекло дверей холодильников. Улыбка Джеймса исчезает, сменившись чем-то холодным и острым. Я смотрю мимо них, на свою пирамиду «Crown Royal», на свой маленький трон ложной безопасности.

Что Винсент сделал с Эвелин?

ЭДДИ

Позже в тот же день, когда я узнаю о разводе Эвелин и её последующем исчезновении, я слышу и другую новость.

— У нас ещё одно тело, — говорит помощник шерифа Миллер. — Заброшенная заправка перед ручьём. Женщина, около тридцати пяти, блондинка. Инвестор по недвижимости нашёл её двадцать минут назад.

Ещё одно тело? Я уже направляюсь к двери.

Пауза, затем:

— Красный отпечаток ладони на стене. Красный лак на пальцах. Это Алый Палач, детектив.

Слова падают мне в грудь, как валуны.

— Я выезжаю. Пятнадцать минут. Никто ничего не трогает.

Это должно быть прежнее убийство, просто тело нашли только сейчас. Сам Алый Палач признался, что жертв куда больше, чем я думал. Четырнадцать всего, двенадцать в черте города, две в округе. Мы нашли только семь. По расчётам остаётся более чем достаточно места для тела, которое могло всплыть на заброшенной заправке, куда никто не заглядывал месяцами.

Когда я добираюсь до места преступления, там уже стоят две патрульные машины, их огни раскрашивают гаснущий дневной свет попеременно синим и красным.

Заброшенная заправка стоит в конце короткой гравийной дороги, которая упирается в Клируотер-Крик, одно из тех мест, о которых город забыл так же, как забыл об индустриальном коридоре, где мы нашли Серу. Колонок больше нет, их вырвали много лет назад, оставив заляпанные бетонные островки. Само здание — одноэтажный прямоугольник из шлакоблоков с плоской крышей и окнами, заколоченными фанерой.

Дверь висит открытой. Кто-то подпёр её куском бетона. Жёлтая лента натянута поперёк входа ярким крестом.

— Инвестора зовут Дейл Пруитт, — говорит помощник шерифа Миллер, читая из блокнота. — Говорит, приехал оценить объект для потенциального покупателя. Зашёл внутрь, нашёл её, позвонил 911. Он в задней части второй машины. Сильно потрясён. Криминалисты уже едут.

— Кто-нибудь ещё был внутри?

— Только я. Я подтвердил, что жертва мертва, и вышел. Ничего не трогал.

— Хорошо, — надеваю перчатки и ныряю под ленту.

Запах бьёт первым: плесень, крысиное дерьмо и разложение. Не полноценный удар продвинутого разложения. Это свежее, день-два максимум.

Она уложена, как все остальные жертвы. На коленях. Руки связаны, пальцы переплетены на коленях вокруг сожжённой розы. Голова склонена в покорности под потолком, провисшим от воды. Вокруг её коленей рассыпано разбитое зеркало. Поза — фирменный почерк Алого Палача, жертва размещена в позе человека, которого заставили смотреть, как умирают все его отражения, и тем самым наконец увидеть правду.

Красный отпечаток ладони на стене рядом с её головой, на уровне глаз. Намеренно оставленная визитная карточка убийцы, который хотел, чтобы его работу увидели, который жаждал аудитории для своих актов духовного раздевания.

Её ногти выкрашены красным «Crimson Kiss». Я узнаю оттенок мгновенно. Цвет, которым он помечал их как завершённых. Наконец разоблачённых.

Тот самый цвет, который я оттирал с ногтей Серы в больничной палате, осторожно обходя катетер, используя ацетоновые салфетки, купленные в сувенирной лавке на нижнем этаже, потому что больше ни секунды не мог выносить вид его подписи на её руках.

Я включаю фонарик на телефоне и приседаю перед жертвой, чтобы посмотреть на её лицо. Затем зажмуриваюсь, пытаясь стереть этот образ.

Эвелин Хэрроу.

Жена шерифа. Женщина, которая подала на развод три дня назад и исчезла. Светлые волосы, тонкие черты лица, лицо из тех, что хорошо смотрятся на фотографиях для церковных справочников и благотворительных вечеров. В смерти её выражение безжизненное, опустошённое от всего, что она чувствовала в свои последние мгновения. Обручальное кольцо до сих пор на ней.

Я осматриваю место так же, как осматривал каждое место преступления Алого Палача. Отстранённо. Но под этим в животе оседает холодное, тяжёлое чувство.

Что здесь на самом деле произошло?

Сначала я изучаю отпечаток ладони, направив фонарик телефона так, чтобы поймать текстуру крови на сером шлакоблоке.

Алый Палач, Аллен Уэбб, носил ультратонкие латексные перчатки, отлитые с универсальными завитками отпечатков. Это была одна из его подписей внутри подписи. Слой намеренной анонимности, который делал отпечаток ладони неотслеживаемым, сохраняя его визуальное воздействие. Оставленный им отпечаток всегда был правой рукой, всегда располагался на уровне глаз жертвы, всегда наносился одним твёрдым нажимом, оставлявшим чистый, полный след.

Без смазывания. Без пробелов. Без следов колебания. Этот человек относился к нему как к штампу, печати подлинности на завершённой работе.

Нынешний отпечаток — тоже правой руки, но размер неправильный.

Рука Уэбба от основания ладони до кончика среднего пальца была примерно девятнадцать сантиметров. Я знаю это, потому что сам измерял её на каждом месте преступления. Этот отпечаток больше, ближе к двадцати одному, может, к двадцати двум. Пальцы толще, ладонь шире. Это рука более крупного мужчины.