— Ещё, — шепчет она.

— Медленно, — он даёт ей ещё, одной рукой поддерживая затылок, его пальцы исчезают в её тёмных волосах.

Линия её горла движется. То, что осталось от моей души, пытается покинуть тело и поселиться в этом глоткѐ.

— Хорошая девочка, — говорю я, и монстр внутри меня мурчит, потому что она пьёт, живая, и смотрит на меня так, будто я драматично вернулся к жизни.

Она кашляет, смотрит на Алого Палача, и что-то в её выражении оседает. Что-то окончательное.

— Он поклонится… когда я буду стоять.

— Пора уходить, — говорит Эдди. — Он нужен нам на ногах.

— Могу понести его на палке, — бодро предлагаю я.

— Живым, — хрипит Сера.

Её глаза не отрываются от Палача.

— Айе, и тогда он точно поймёт, что проебался, — наклоняюсь так, чтобы он почувствовал холод, исходящий от меня. — Слышишь её? Женщина, которую ты считал холстом? Она художник. А ты — красный цвет.

Папочка движется, как грозовая туча, которая учится улыбаться. Бетонный пол вибрирует под ним, мурчание, которое я чувствую в своих костях, стянутых теневыми шинами.

— Папочка, — выдыхает моя Молитва, прежде чем снова теряет сознание.

— Ну что ж, — говорю я, вставая. — Закуска была. Подаём основное.

Я дарю Алому Палачу милосердную доброту, пинок в висок, нежный, как колыбельная. Он отключается.

Эдди убирает оружие в кобуру.

— Обещаешь, что подождёшь с убийством?

Тьма внутри меня гудит.

— Я очень, очень постараюсь.

СЕРА

Я возвращаюсь к себе по частям.

Сначала запах. Антисептик и промышленная чистота. Запах принудительной стерильности, которая на самом деле всего лишь запах чужого контроля.

Потом капельница. Холодная нить в тыльной стороне левой ладони, закреплённая прозрачным пластырем, который тянет тонкие волоски на коже. Моё тело, пересохшее русло ручья, принимающее дождь. Жидкость движется сквозь меня, увлажнение добирается до мест, ставших бумажными и тонкими.

Потом руки. Кто-то держит меня, обхватив за талию, грудь прижата к моей спине и поднимается и опадает в медленном, размеренном ритме мужчины, который не спит, а притворяется неподвижным, чтобы не разбудить меня.

Я знаю это дыхание.

Эдди.

Он прижимает меня к себе всем телом, собственнически, но осторожно.

Я пока не открываю глаза. Остаюсь в темноте за веками и позволяю себе это: тепло, вес, ровное доказательство чужого сердцебиения у позвоночника.

Имя лежит на языке, как монета, которую я не могу проглотить.

Пенелопа.

Я произнесла его там, в ангаре. Теперь я это помню, или обрывки, так, как помнят горячечные сны. Джеймс, живой и снова целый, говорил мне, что замок Печати Растворения узнаёт только один голос.

Так что я произнесла его. Моё имя. Настоящее, то самое, которое похоронила в неглубокой могиле в Канзас-Сити и накрыла новой личностью.

Пенелопа.

Я произнесла его не как капитуляцию. И не как возвращение к девушке, которая оказалась заперта в переулке не с тем мужчиной и заплатила за это так, как никогда не забудет. Я произнесла его как заявление права. Самопризнание. Владение собой.

Печать разлетелась. Эту часть я помню ясно: вырезанные линии в центре раскололись, болезненно-жёлтый свет погас, а звезда схлопнулась внутрь, как карточный домик, по которому ударило дыхание, слишком долго сдерживаемое.

Думаю, там было что-то ещё, но… я не знаю, чего именно мне не хватает.

А потом там был Папочка, везде, холодный, огромный и яростный, и руки Джеймса обнимали меня, и голос Эдди говорил что-то, что я не могла разобрать, потому что тело наконец решило, что ему позволено перестать бороться, и тут же отключилось.

Пенелопа.

Я перекатываю имя во рту. Теперь оно другое на вкус, не как цепь, которую Алый Палач вырезал в бетоне. Оно на вкус как комната, которую я заперла и покинула, а теперь снова стою у двери, а ключ у меня в руке, и я сама решаю, открыть её или уйти.

Она всё ещё там. Пенелопа. Та, что существовала до него. Та, что ходила в бары, не подсчитывая цену, пила, не проводя оценку угроз, верила, что вернётся домой собой, а не окровавленными кусками.

Молодая, невинная девушка, у которой были друзья, работа и смех.

Она похоронена под всем, что я выстроила поверх неё: яростью, тенями, моралью, сшитой на заказ, вкусом к опасным мужчинам, но она не мертва.

Нельзя убить того человека, которым ты была. Можно только похоронить его так глубоко, что забудешь, что он дышит.

Плохо ли это? Что она всё ещё там?

Я не знаю. Правда не знаю. Но сама возможность уже не кажется слабостью, как раньше.

Открываю глаза.

Я в больнице, очевидно, в отдельной палате, а значит, Эдди дёрнул за ниточки, или сверкнул значком, или заставил кого-то стянуть трусики одним лицом. Может, всё сразу.

Окно справа показывает свет позднего дня, но это не помогает понять время. Сколько я уже здесь?

Телевизор, закреплённый в углу, выключен. На прикроватной тумбочке стоит пластиковый кувшин с водой рядом с пенопластовым стаканчиком и гнущейся соломинкой, и от одного его вида горло сжимает такая сильная жажда, что я кашляю.

Эдди шевелится за моей спиной. Рука на моей талии едва заметно сжимается.

— Ты проснулась, — хрипит он.

— Да, — мой голос звучит так, будто по нему проехались гравием, а потом сдали назад, чтобы повторить. — Почему я здесь? Почему не дома?

— Потому что тебе нужно быть здесь. У тебя было сильное обезвоживание, порезы на руках и груди, которые нужно было очистить и закрыть, и давление было плохим, когда тебя только привезли, — его тяжёлый выдох шевелит мои спутанные волосы. — Я не собирался рисковать тобой.

— Но… дом…

— Твой дом не больница, Сера. К тому же сейчас там лопнувшие трубы, нет окон и… — пауза. — Не думай об этой части. Я отвезу тебя домой, когда врач разрешит. Не раньше.

Мне вроде хочется поспорить, но тело в этом вопросе на стороне Эдди. Сам факт, что я лежу в кровати, а не на бетонном полу, кажется настолько неприличной роскошью, что мышцы мгновенно отвергают любой план, подразумевающий вставание.

— А… Алый Палач? — спрашиваю я.

— Удержан, — говорит он.

— Удержан где?

— В твоём доме. Джеймс и Азраэль с ним. Он надёжно заперт. Никуда не денется.

То, чего он не говорит, заполняет комнату, как дым. «Удержан» в этом предложении несёт на себе очень большой вес.

Алый Палач жив. Я сказала им: «живым». Но «живой» покрывает огромную территорию между «комфортно» и «молится о смерти», и подозреваю, нынешнее его состояние ближе ко второму.

Хорошо.

Я представляю ангар, темноту, огромное голодное присутствие моего Папочки, заполняющее каждую тень. Ухмылку Джеймса и особенный энтузиазм, с которым он удерживает то, что принадлежит мне, именно там, где я хочу.

Они сохранят его живым. Ради меня. Я уверена.

— А… Винсент? — спрашиваю я.

— Залёг на дно, — голос Эдди на этой теме становится плоским, как всегда, звук мужчины, который держит профессиональную дистанцию с целью, в которую куда охотнее всадил бы пулю. — От него я ничего не слышал, но о нём слышал достаточно. В суде общественного мнения его уже признали виновным.

— Жестокий суд, если довелось в нём оказаться, — говорю я.

Уж я-то знаю. Его поступки поставили меня перед тем же судом, и это было ужасно. Я никогда не слышала столько мерзости от совершенно незнакомых людей, меня никогда столько раз не называли шлюхой. Мне говорили: «Даже если он это сделал, — ты заслужила», и мужчины, и женщины, в интернете и в коридорах здания суда, и где-то между первым оскорблением и последним что-то во мне перестало ломаться и начало заостряться.

— Тебе не о чем волноваться, — большой палец Эдди медленно водит круг по моему бедру через больничную рубашку. — За дверью стоит охрана. Офицер Палмер. Она надёжная. Я ей доверяю.

— Ты кому-то доверяешь?

Он выдыхает смешок.