Эта мысль наполняет меня чем-то близким к радости.

Я не ненавижу её. Я никогда не смог бы ненавидеть нечто, настолько идеально созданное для моей цели. Она — шкатулка-головоломка, для открытия которой нужна кровь. Запертое хранилище му̀ки, ярости и горя.

Я стану ключом.

Скоро, моя Сера.

Скоро ты поймёшь, что никогда не была охотницей.

Ты всегда была самым важным объектом.

А я очень, очень терпелив.

Хныканье из угла привлекает моё внимание, и я с любовью ласкаю нож на рабочем столе, улыбаясь в предвкушении момента, когда лезвие прорежет кожу моей новой жертвы.

СЕРА

Эвелин Хэрроу стоит в дверях «Gas N' Go».

Жена Винсента.

На мгновение мне кажется, что у меня галлюцинация. Что моя ярость и паранойя наконец надломили что-то жизненно важное в моём мозгу.

Но нет, она настоящая, плотная и стоит под болезненным флуоресцентным светом, в шёлковой блузке кремового цвета под полосатым блейзером, тёмных брюках и босоножках на ремешках.

Макияж у неё идеальный, словно взятый прямиком из обучающих роликов на «YouTube» или «TikTok». Обручальное кольцо на левой руке ловит свет, со вкусом подобранным бриллиантом-солитером16.

Она не смотрит на меня.

Вообще никак не признаёт моего существования.

Просто проходит мимо стойки размеренными шагами, направляясь к кофейной станции. Её каблуки цокают по сверкающему линолеуму.

Моё сердце замирает и пропускает несколько ударов. Она видела фотографии? Поэтому она здесь? Она знает, что это я доставила их ей?

Географическая неправильность этого кричит у меня в голове, потому что эта заправка находится совсем не рядом ни с домом Хэрроу, ни с торговым центром, где она работает. Чтобы добраться сюда, ей пришлось бы проехать мимо трёх более близких заправок.

Она пришла сюда намеренно.

Она наполняет наш самый большой стакан кофе и добавляет сливки, но без сахара. Потом подходит к стойке, всё ещё никак не признавая моего существования.

Я пробиваю покупку на автопилоте.

— Три сорок семь.

Она расплачивается кредитной картой, затем разворачивается и идёт к двери теми же размеренными шагами. Цок. Цок. Цок.

Колокольчик звенит, провожая её.

Через окно я смотрю, как она садится в свою новую с виду серебристую машину и уезжает, не к участку шерифа, а прочь.

Я стою там, снова одна, пытаясь расшифровать, что только что произошло. Это было предупреждение? Послание? Или она просто женщина, которой понадобился кофе и которая случайно выбрала эту заправку?

К этому моменту она уже наверняка увидела фотографии, которые я ей подбросила.

Вопрос в том, имеет ли её визит сюда какое-то отношение к ним?

Остаток смены ползёт мучительно медленно, и я понимаю, что каждый новый покупатель заставляет мой пульс подскакивать, хотя Джеймс припаркован прямо снаружи.

И всё же одним из них мог оказаться Винсент. Мог оказаться Алый Палач. Могла оказаться сама вселенная, наконец решившая взыскать с меня все долги разом.

Но это всего лишь обычные типы, которые околачиваются в магазинах у дома после наступления темноты.

Когда я наконец закрываюсь в полночь, я почти бегу к машине, даже не взглянув на частного детектива, припаркованного перед входом. Джеймсу пришлось уехать, хотя он не сказал куда. Он вообще мало рассказывает мне о том, чем на самом деле занимается дни и ночи напролёт.

Хотя частный детектив следует за мной, дорога домой кажется длиннее обычного. В каждой тени может скрываться угроза. Каждая пара фар позади может искать меня. И снова эта паранойя, практически сочащаяся у меня из пор.

Я заезжаю на подъездную дорожку, а частный детектив следует почти вплотную, и свет на крыльце мигает в приветствии неровным ритмом.

Я с облегчением выдыхаю, спешу к входной двери, отпираю её и вхожу внутрь.

Сегодня воздух ощущается иначе, заряженный и настороженный, и я растворяюсь в уюте дома.

После того как закрываю дверь и запираю её, мой Теневой Папочка проявляется из темноты у лестницы, не полностью плотный, но достаточно явный, чтобы его можно было увидеть. Смутный силуэт крупного мужчины, края которого размыты, как дым.

— Скучала по тебе.

Я роняю сумочку на пол и иду к холоду, к темноте, к единственному в моей жизни существу, которое не притворяется ничем иным, кроме как монстром.

Теневой отросток тянется ко мне и скользит вниз по обнажённой руке. От прикосновения по коже бегут мурашки, и меня пронизывают приятные мурашки.

Я льну к нему, к нему самому, позволяя сверхъестественному холоду прогнать жар паранойи и страха.

Ещё один отросток обхватывает моё лицо, проводит по скуле.

— Обними меня, — шепчу я.

Когда он крепче заключает меня в свои объятия, его собственническое рычание проходит сквозь меня, сквозь стены, сквозь фундамент. Клятва, и обещание, и угроза всему, что попытается забрать меня из этого дома, от него.

— Отвлеки меня, — умоляю я.

Ещё один отросток выскальзывает наружу, обвиваясь вокруг талии с мягкой настойчивостью, притягивая меня ближе. Это прикосновение — парадокс, бесплотное и вторгающееся, просачивающееся сквозь мою одежду, как чернила сквозь бумагу. Оно посылает дрожь вверх по позвоночнику, разливая жар низко в животе, несмотря на холод.

Мои руки находят изменчивые края его формы, пальцы погружаются в темноту, которая поддаётся и снова смыкается вокруг них, словно я сжимаю туман, который сжимает меня в ответ.

Отросток очерчивает изгиб моей шеи, где все трое из моей свиты оставили свои метки, медленно и намеренно, поднимая за собой мурашки. Это ощущается как пальцы, как языки, как нечто запретное и живое.

Я запрокидываю голову, открывая больше кожи, приглашая вторжение. Тени отвечают, множась. Одна скользит под рубашку, прохладная и ищущая, проходит по животу, другая обвивается вокруг бедра с собственническим давлением.

— Ещё, — шепчу я.

Дом отвечает за него: стены скрипят в знак согласия, половицы сдвигаются, будто сам фундамент заявляет на меня права. Низкая вибрация гудит в воздухе, в моих костях, безмолвная клятва, которая отзывается глубже любых слов.

Я приподнимаюсь на носки, прижимаюсь губами к дымной пустоте там, где могла бы быть его челюсть. Холод резкий, кусающий и идеальный. Он издаёт звук, не совсем стон, скорее как оседающий дом, как ветер в разбитых окнах, но отростки крепче смыкаются вокруг меня, притягивая вплотную к его меняющейся форме.

Один скользит ниже, между бёдер, дразнящим давлением, от которого я стону. Я инстинктивно трусь о него, ища трения, отвлечения, сладкого забвения от его прикосновения. Тени пульсируют в ответ, густеют, исследуют с неумолимым любопытством. Холодные отростки раздвигают ткань и проникают в мой скользкий жар, заставляя ахнуть, когда толкаются, ласкают и делают всё, чего я жажду.

Ощущение стирает внешний мир, пока не остаётся только это: темнота, холод, нарастающая боль желания, обещающая освобождение от всего, кроме него.

Я выгибаюсь к нему, спиной вжимаясь в непреклонный холод его формы, и отростки отвечают так, будто ждали этого, жадные и ненасытные. Холодное вторжение растягивает и наполняет. Моя киска становится ещё мокрее, и по внутренней стороне бёдер стекает та же полуночно-чёрная эфирная влага, похожая на росу с могилы.

Она исходит от него? Или от меня?

— Дай мне свой член, — требую я, грубым голосом.

Теневой Папочка рычит, и давление посередине спины заставляет меня наклониться вперёд, так что я упираюсь ладонями в стену. Его твёрдый, огненный член прижимается к моей заднице, но он пока не даёт мне его, довольствуясь тем, что трахает меня своими тенями, но обещая больше совсем скоро.

Я возьму всё, что смогу получить.

Мои бёдра подаются вперёд, навстречу заданному им ритму, неторопливому, намеренному, будто он смакует то, как моё тело сжимается вокруг него. Отростки пульсируют во мне, ещё больше утолщаясь, загибаясь к той точке, от которой зрение мутнеет. Когда его тени вонзаются глубоко и отступают лишь затем, чтобы снова резко войти, он покрывает меня этой неестественной чёрной скользкостью, стекающей по бёдрам.