Моя грудь обёрнута тенью, атласно-тёмной, лежащей там, где содрали плоть. Более глубокие порезы стянуты той же густой тёмной субстанцией, края аккуратно сведены. На ногтевых ложах у меня маленькие чёрные короны из тьмы. Пальцы снова прямые. Они удержат клинок. Они удержат горло.

Рёбра легко скользят с каждым вдохом, и влажный хрип исчез.

Я закрываю глаза на миг.

Теперь я ложусь спать, молю Дьявола мою душу забрать.

Довольно неплохая сделка, если спросите меня.

Во сне я иду по потолку, легко и непринуждённо, будто так и надо. Гравитация ушла в отпуск, а я её замещаю, насвистывая за работой. Мои ботинки оставляют следы старой крови на штукатурке. Я смеюсь, и звук звенит вверх тормашками. Такое чувство, словно меня освободили от тупого направления вниз…

Вниз…

Вниз…

Сера идёт там рядом со мной, её босые ступни оставляют пятна поменьше рядом с моими. Она улыбается, и в этой улыбке нет ножей. Это мягкая улыбка, настоящая. Она берёт меня за руку, холодная, как таинство, верная, как обещание, и говорит…

— Где она?

Собственный голос вытаскивает меня за шкирку. Я сажусь раньше, чем успеваю решить. Это что-то новое. Ещё несколько минут — или часов? — назад предложи мне хоть миллион фунтов и жемчужные чётки твоей бабушки, я бы и пальцем не шевельнул, куда там сесть прямо.

Теперь я чувствую его. Не только в комнате, но и внутри себя. Внутри меня теперь бьётся второй ритм, медленнее, древнее, терпеливый, как зима, стучит в церкви, которой я стал. Он разносится эхом по мне, освещая уголки, куда я прежде ни разу не заглядывал.

Папочка сгущается у перекошенной входной двери, тонкий мазок ночи с глазами. Спасение меня, вдобавок к тому, как он разбивал себя о дверную раму и кричал её имя в камень, вытянуло его в туман. Его угли горят тускло, будто у него закончилась растопка.

— Где она? — спрашиваю я снова, на этот раз твёрже.

Он содрогается. Тени ощетиниваются так сильно, что стены жалобно стонут.

— Исчезла, — следующее слово куплено болью. — Запечатана.

Печать. Как у него? Звезда вместо клетки? Её настоящее имя, вырезанное на замке? Моя Молитва, спрятанная за узором, как ягнёнок за витражом, пока фанатик полирует нож?

Ярость, которая поднимается во мне, теперь другая. Раньше я горел. Был костром, которому похер, куда падают искры. Теперь я замерзаю. Гнев, как клинок, оставленный в снегу, закалённый. Им я могу убивать чище.

Эдди выходит из кухни, телефон в руке, лицо серое, как рассвет, и вдвое более усталое. Он замирает, когда замечает, что я сижу.

— Ты не умер, — констатирует он.

— Айе, — я сгибаю пальцы, покрытые тенями. — И близко нет.

Его взгляд перескакивает на Папочку Серы и обратно ко мне. Я вижу, как в его голове складываются куски, но свой экзистенциальный ужас он убирает на верхнюю полку, с которой смахнёт пыль позже.

— Доктор Рэйес поднимает свои исследования, — говорит он. — Она перезвонит с инструкциями, как разрушить Печать Растворения. Азраэль говорит, что сможет найти нашу девочку, если мы его освободим.

Азраэль… Значит, у него всё-таки есть имя, кроме «Папочки Серы».

Киваю и смотрю на него по-новому. Он буря в бутылке, в которой чей-то большой палец прижат к пробке. Голод внутри него катится, как зимний прибой.

— Тогда мы сломаем твою ёбаную клетку, — говорю я ему, — а ты пойдёшь и заберёшь нашу девочку.

СЕРА

Ещё шаги и щелчок, затем с балок падает свет, жёсткий белый круг, который пришпиливает меня к миру.

Он входит в него.

Алый Палач.

Я никогда раньше его не видела.

Именно это пробирает под кожу сильнее, чем Печать Растворения, сильнее, чем хирургические инструменты, поблёскивающие на столе за его спиной. Я не знаю этого лица. Никогда не проходила мимо него на улице, никогда не выхватывала его взглядом в переполненной комнате, никогда не складывала в мысленную картотеку, где храню каждую потенциальную угрозу.

Он никто.

Среднего роста, среднего телосложения, короткие аккуратно подстриженные каштановые волосы, гладко выбрит. Где-то ближе к сорока или чуть за сорок, но в этом свете трудно сказать. На нём рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей, заправлена в тёмные джинсы. Никаких украшений. Никаких татуировок, которые я могу разглядеть. Никаких особых примет.

Он выглядит как бухгалтер. Как учитель истории в средней школе. Как парень, который придерживает тебе дверь на почте, а ты забываешь его лицо раньше, чем успеваешь договорить «спасибо».

Вот в чём ужас. Не в инструментах, не в Печати. Не в огромной пустой темноте того заброшенного ангара, куда он меня привёз. А в обыденности. В абсолютной, давящей серости мужчины, который выслеживал меня, убил нескольких женщин, вскрыл Джеймса.

Ты не можешь защититься от того, о ком не знаешь, что он наблюдает. Не можешь выстроить оборону против угрозы, которая выглядит как все и как никто.

Винсента я знаю. Винсента я могу ненавидеть конкретно, с интимной точностью женщины, выучившей каждый угол лица своего насильника. Свою свиту я знаю.

Но это? Этот обычный мужчина с обычным лицом и необыкновенным терпением?

Это такое зло, которое нельзя предсказать, к которому нельзя подготовиться. Случайная, необъяснимая жестокость, которую вселенная сдаёт тебе как плохую карту из меченой колоды, и никакая теневая магия, никакие верные монстры, никакие планы мести не могут от неё защитить.

Он просто долго смотрит на меня, изучая так, как художник изучает чистый холст перед первым мазком, зная, что, стоит кисти коснуться поверхности, назад пути уже не будет.

Я, блядь, изучаю его в ответ. Лёгкая мозоль на среднем пальце правой руки, может, от ручки, а может, от повторяющейся хватки на рукояти скальпеля. То, как он дышит носом, медленно и ровно, без возбуждения, без похоти, без заметного предвкушения. Едва заметные морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он склоняет голову, будто прислушивается к чему-то, что слышит только он.

— Ты не боишься, Пенелопа, — наконец замечает он.

Голос у него такой же непримечательный, как лицо, средний регистр, среднезападный акцент с легчайшей протяжностью.

— Большинство к этому моменту уже боятся.

Я стою в центре своей клетки в форме Печати, каждая линия моего тела сообщает одно: я не твоя обычная добыча.

Встречаю его взгляд, не дрогнув. Глаза у него карие, цвета размокшего картона, цвета ничего.

— Я уже боялась, — говорю я. — Не помогло.

Что-то меняется в этих глазах, слабейшая искра настоящего любопытства.

— Нет, — соглашается он, и голос смягчается до почти разговорного, почти тёплого. — Обычно страх и правда не помогает. Но страх честен. Он сдирает представление и показывает, что под ним. Женщины, которые кричали, умоляли, торговались… Они отдавали мне свою правду. Себя настоящих. Тех себя, которых всю жизнь прятали под новыми именами, новыми цветами волос, новыми городами и новыми религиями.

— А что подо мной?

Он не отвечает сразу. Вместо этого садится на складной стул между одним столом, заставленным инструментами, и другим, с ноутбуком, чуть наклоняется вперёд, упирает локти в колени и смотрит на меня так, словно пытается увидеть сквозь кожу. Сквозь кости. Сквозь тени, спящие, бесполезные, свернувшиеся под моей плотью, запертые Печатью, которую он вырезал с моим именем.

— Это мы и выясним.

Он тянется к ноутбуку, открывает и поворачивает экран ко мне, чтобы я могла ясно видеть его изнутри границы Печати.

Экран оживает мерцанием.

Джеймс.

Он пристёгнут к металлическому стулу, такому же, как стул за моей спиной, такому же, на каком сейчас сидит Алый Палач. Его запястья притянуты к подлокотникам пластиковыми стяжками, затянутыми так туго, что пластик впился в кожу, и по краям выступила кровь. Лодыжки привязаны к ножкам стула. Рубашка разорвана.

Он весь в крови.

И он кричит.