Её монстр шевелится, и низкий гул вибрирует в воздухе.

— Клятва, — хрипит он, и одно слово густо от значения.

Сера кивает.

— НашРазум присоединится к нам, — её руки тянутся к краю моей рубашки. — Раздевайся.

Её взгляд скользит к большому потускневшему зеркалу, висящему на дальней стене над свечами. Должно быть, оно новое, потому что я его не помню.

Она замечает, что я смотрю на него.

— Facebook Marketplace.

— Кости тоже?

Она улыбается, сексуально, и от этого мой член твердеет ещё сильнее.

— Подарок от Джеймса.

— Разумеется, — бормочу я.

Мы раздеваем друг друга в холодной, тихой комнате, наши движения бесконечно отражаются в стекле. Её монстр смотрит на наше отражение прямо из-за спины Серы, его горящие глаза прикованы к ней. К нам. По коже бегут мурашки, отчасти от страха, отчасти от запретного возбуждения.

Сера стягивает майку с моих плеч. Я спускаю с неё брюки, позволяя им упасть к ногам. Когда мы остаёмся голыми, она прижимается спиной к моей груди, лицом к своему монстру, её кожа, как прохладный шёлк. Мой член пульсирует, прижимаясь к ней.

— Видишь нас? — шепчет она, голос слегка отзывается эхом в заряженном воздухе. Её рука тянется назад, обхватывает мой твердеющий член. — Видишь, чему ты принадлежишь?

Я вижу. Её тёмные волосы на моём плече. Уязвимый изгиб шеи. Замысловатые татуировки и ужасные шрамы. Моё собственное лицо, обнажённое до предела, желание воюет с благоговением и опасением. Горящий взгляд Папочки прикован к нам обоим.

Я никогда не трахался ни с кем, пока кто-то смотрит, по крайней мере, не осознанно, не когда его прямой взгляд меня поджигает. Это извращённо и завораживающе. Моя вуайеристская жилка, обычно тихий стыд, вспыхивает жаром.

Она упирается руками в спинку дивана и наклоняется. Я стону, бёдра инстинктивно дёргаются вперёд, и я вхожу в неё сзади. Она ахает, выгибаясь ко мне. В зеркале я смотрю, как погружаюсь в неё, и это зрелище усиливает ощущение в десять раз.

— Смотри, — выдыхает она, встречаясь со мной глазами в стекле. — Смотри, как я владею тобой. Как он смотрит, как мы владеем друг другом.

Её монстр подходит ближе к зеркалу, теневая рука поднимается, чтобы провести по её отражению чуть выше плеча, проследить линию позвоночника вниз, к изгибу задницы. По её коже выступают мурашки, хотя он касается только зеркала. Но даже я чувствую холод, вижу, как Сера дрожит, как её глаза полуприкрываются от удовольствия и боли.

— Моя, — хрипит Папочка и ведёт пальцем по зеркалу к моему члену.

Волна холодного огня прокатывается сквозь меня. Чувства обостряются. Я вижу каждый отблеск свечного пламени, сотни раз отражённый в зеркале. Слышу бешеный стук её сердца под своей ладонью на её груди. Чувствую, как электрический ток её удовольствия вплетается в моё. Каждый толчок кажется глубже, жарче, поток тёмной энергии связывает нас, подавляя мой контроль.

Она ахает и тянется назад, крепко сжимает моё бедро.

— Блядь, Сера.

Я вбиваюсь в неё жёстче, потерянный в зеркале, в ней, в тени, наблюдающей за нами.

Её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, как тиски. Теневая рука Папочки зависает рядом с тем местом, где мы соединены в отражении. Холод усиливает жгучее трение. Сенсорная перегрузка огромна. Я теряю себя внутри Серы, в ощущениях, в тёмной силе, пропитывающей комнату.

— Я твой грёбаныйРазум, — признание вырывается из меня, сырое и правдивое.

Сера вскрикивает, её тело содрогается вокруг моего в мощной кульминации, которая разрывает её, проходит сквозь меня. Холодный огонь в моих венах взрывается. Я реву, изливаясь в её глубины, разрядка сокрушительная и абсолютная.

В зеркале я успеваю увидеть себя: глаза дикие и чёрные, как бездна, вены вздулись, словно искривлённые корни под блестящей от пота кожей, рот перекошен в одичалой гримасе, всё лицо — маска сырого, безумного обладания.

Её монстр издаёт звук, похожий на далёкий гром, его форма мерцает, усиливается.

Я прижимаю Серу к себе, задыхаясь, дрожа, а потом она двигается так, что я выскальзываю из неё, садится на диван и сцепляет ноги у меня за спиной.

Мой разум кружится, тело гудит от потраченной энергии и той странной, холодной силы. Она кладёт ладонь мне на лоб, сначала прохладную, потом обжигающую.

— Разум моей свиты, — говорит она, и её голос странно отзывается эхом. — Связан.

— Связан, — соглашаюсь я.

Разум Серы. Предатель ради неё.

Её монстр.

СЕРА

Колокольчик звенит, и Эвелин Хэрроу заходит в «Gas N' Go» во второй раз за эту неделю.

Другой оттенок кремового шёлка, другой безупречно подобранный блейзер, другая пара высоких каблуков, но то же обручальное кольцо ловит флуоресцентный свет, как крошечный, дорогой крик.

Пульс резко бьётся о рёбра, но я сохраняю пустое лицо, руки ровно лежат на кассе. Она проходит мимо меня, не бросив ни взгляда, направляясь прямиком к кофейной станции теми же размеренными, цокающими шагами.

Я хочу схватить её за плечи, встряхнуть, пока она не посмотрит на меня. Спросить, что она подумала о фотографиях в конверте, который я ей передала. Что подумала о лице своего мужа на этих фотографиях, о его руках на других женщинах, его улыбке, той самой, которую он, вероятно, подарил ей в день их свадьбы, обращённой к незнакомкам на гостиничных парковках.

Я хочу спросить, произносил ли он моё настоящее имя в их идеальном доме. Успел ли уже сочинить историю, чтобы объяснить то, что я ей отправила.

Но я не двигаюсь, не говорю.

Потому что Эвелин Хэрроу может быть ключом к публичному уничтожению Винсента, а ключи ломаются, если давить на них силой.

Она наполняет большой стакан кофе и добавляет сливки, но без сахара.

Когда подходит к стойке, я пробиваю покупку, и она проводит картой через терминал. Наши взгляды всё ещё не встречаются.

Тишина между нами такая густая, что я чувствую её на вкус.

Она поворачивается и направляется к выходу, снова собираясь уйти. Собираясь выйти, так и не признав, что мы обе вращаемся вокруг одной и той же чёрной дыры в облике мужчины.

Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить:

— Иногда мужчины, которым мы доверяем, — всего лишь спектакли.

Рука Эвелин замирает на дверной ручке.

Три удара сердца она не двигается. Не оборачивается.

Потом медленно оглядывается через плечо, не на меня, а на стену позади, на что-то, чего я не вижу.

— Судья Каллахан иногда снимает дом здесь, в Уичито, — пауза, тонкая, как лезвие бритвы. — Обычно в предпоследние выходные месяца, когда его жена уезжает к матери в Олейте. У частного озера под названием «Суон-Шорс». Он приедет вечером, пьяный, на лимузине, и не один.

— Это… очень конкретно, — говорю я.

Её глаза наконец встречаются с моими, всего на секунду.

— Иногда спектакли заканчиваются, когда зрители перестают хлопать, — тихо говорит она.

Колокольчик звенит, провожая её.

Я стою, вцепившись в стойку, а мысли несутся сквозь последствия, как лесной пожар по сухому дереву.

Судья Каллахан. Мужчина, который вёл моё дело в Канзас-Сити. Мужчина, который посмотрел на улики, на чистый послужной список Винсента и отполированную репутацию, на мои татуировки и список прошлых приводов, и решил, что лгунья здесь я.

Эвелин Хэрроу только что вручила мне нить, и я знаю, знаю: если потянуть за неё достаточно сильно, весь мир Винсента начнёт распускаться.

Через окно я смотрю, как её серебристая машина исчезает в потоке, и понимаю кое-что, от чего кровь начинает петь.

Она больше не жена Винсента. С тем же успехом она может быть его палачом, прямо рядом со мной.

К тому времени, как я возвращаюсь домой после полуночи, мой дом гудит от предвкушения. Моя свита собралась в гостиной: Джеймс развалился на полу, как большой кот, Эдди напряжённо сидит на краю дивана, Папочка стоит в углу столпом живой тени. Их глаза на мне, ожидающие и голодные.