Тому самому плохому-мальчику-детективу Эдди, которого я встретила на заправке и который неприятно смотрел не на меня, а сквозь меня? Тому самому, у которого тёмные волосы падают на один голубой глаз и самая точёная челюсть, какую я только видела?

Как бы то ни было, ирония восхитительна. Винсент расследует увечье собственного алиби. Он волнуется? Понимает, что это связано со мной?

Думаю, нет.

Там есть фотография Дэвида с прошлогоднего рождественского парада — он обнимает Винсента за плечи, и оба улыбаются так, будто никогда не ломали женщине жизнь.

Я помню Дэвида на свидетельской трибуне, его лицо — маска фальшивого участия:

— Да, я видел, как они разговаривали в клубе. Она вела себя навязчиво, понимаете? А когда он попытался уйти, ну... некоторые женщины просто не умеют принимать отказ.

Некоторые женщины просто не могут смириться с тем, что им подсыпали что-то в напиток, а потом они очнулись в крови, синяках и почти при смерти. Некоторые женщины не могут смириться с тем, что им говорят, будто они «сами хотели пожёстче», когда они знают — сука, точно знают — что ни на что вообще не соглашались.

В статье говорится, что Дэвиду предстоят месяцы физиотерапии после установки протеза. Отлично. Надеюсь, ему будет больно каждую секунду. Надеюсь, он будет чувствовать фантомную боль в пальцах, которых больше нет. Надеюсь, когда он будет тянуться за чем-то — за кофе, за ключами от машины, за своим членом, — он будет помнить, что с ним сделали. Ипочему.

Я закрываю ноутбук и иду к шкафу в коридоре, где спрятала коробку. Не из стыда и не из страха, а потому что она драгоценна. Доказательство того, что кто-то впервые встал на мою сторону с той самой ночи. С тем же успехом это могло бы быть любовное письмо.

Поднимаю крышку и проверяю, на месте ли рука. На месте, конечно, всё так же указывая прямо на меня, как обвинение.

Усмехаясь, я аккуратно закрываю коробку и задвигаю её глубже в шкаф.

Из груди вырывается смешок. Меня пьянит, что Дэвид не мёртв, а просто изуродован и отмечен, вынужден жить без правой руки. Той самой, которую он поднял в суде, чтобы поклясться на Библии, прежде чем солгать ради Винсента.

— Идеально, — шепчу я.

Один идеальный подарок заставил меня почувствовать себя легче, чем за многие недели.

Позже, когда я выхожу на работу, я задерживаюсь у входной двери. Сегодня дом ощущается иначе, внимательнее. У тишины появилась текстура.

— Пока, Теневой Папочка, — говорю я пустому коридору.

В ответ из-за запертой двери подвала доносится длинное царапанье.

Улыбаясь, я иду на работу, надеясь снова увидеть своего сталкера.

Я хочу, чтобы он знал: я всё получила. И мне это нравится.

Каждыйзвяк колокольчика над дверью заставляет меня вскидывать взгляд в поисках мускулистой фигуры Джеймса и его мальчишеской улыбки. Но он не приходит.

Покупатели заходят и выходят. Покупают сигареты, лотерейные билеты и сладкие напитки. Они либо почти не смотрят на меня, либо слишком долго пялятся на мою грудь, бёдра, задницу.

Никто из них не смотрит мне в глаза так, как надо. Никто из них меняне видит.

Каждый мужчина кажется неправильным просто потому, что это не Джеймс, и меня это бесит. Я не просила, чтобы мне хотелось видеть его здесь. Он мне не нужен. Мне никто не нужен.

И всё же у меня каждый раз обрывается внутри, когда дверь открывается и это не он. Его отсутствие кажется намеренным, подчёркнутым, как наказание. Или игра.

Ко второму часу я злюсь. К третьему наливаю себе кофе с такой яростью, что он выплёскивается на стойку. Пока я вытираю его, на меня падает тень.

— Сегодня ты дёрганая, — говорит Рик, становясь слишком близко.

Его одеколон дешёвый и слишком резкий, словно он пытается перебить что-то гнилое под ним.

— Правда? — бормочу, не поднимая глаз.

— Я за тобой наблюдал, — его голос становится ниже. — Всё время смотришь на дверь. Кого-то ждёшь?

— Просто делаю свою работу, — выпрямляюсь, сжимая грязную тряпку.

Он улыбается так, словно думает, что я с ним флиртую, хотя на самом деле я просто представляю, как он болтается на крюке. Он подходит ещё ближе, так близко, что его дыхание касается моей щеки.

— Ты красишься так, будто хочешь внимания, а потом ведёшь себя так, будто не знаешь, что с ним делать, — говорит он, и в его маленьких глазках поблёскивает что-то мерзкое.

Я улыбаюсь слишком широко, сплошные зубы.

— Может, я просто не хочу внимания оттебя.

Его лицо темнеет. Я пытаюсь пройти мимо, но он смещается, перекрывая мне путь. Его рука ложится мне на талию — низко, мизинец задевает верх бедра.

Я замираю, но не от страха. От расчёта.

Кровь во мне замедляется, густая, как масло. Всё сужается до этого мгновения, до потных пальцев Рика на моём теле, до гудящих у меня в голове вопросов: убил бы Джеймс его, если бы узнал, что делает Рик? Оставил бы мне в следующий раз что-нибудь ещё более мерзкое, например голову Рика? Продолжал бы дарить мне подарки, если бы я сама убила Рика?

Когда женщина травмирована, от неё ждут определённых реакций. Ждут, что она дёрнется, съёжится, застынет в ужасе. Не ждут, что она станет совершенно неподвижной, как хищник, прикидывая точную силу, которой хватит, чтобы устранить угрозу.

— Осторожнее, Рик, — мой голос становится тягуче-медленным, сладким до липкости, скрывающей яд под ним. — Не заставляй меня потом отскребать тебя с пола.

Он смеётся, но в этом смехе уже есть неуверенность. Отступает, и в его взгляде мелькает переоценка.

— Господи, да ты жуткая, — говорит он, но в его похотливой ухмылке уже меньше уверенности. — Я просто по-дружески.

Я смотрю на него так, что он должен был бы увянуть на месте.

Во мне сегодня что-то изменилось. Даже он это чувствует, пусть и не понимает. Подарок Джеймса изменил что-то в моей химии. Я чувствую себя плотнее, реальнее в собственной коже. Опаснее.

— Я здесь не для того, чтобы быть тебе другом, — говорю я и ухожу.

Остаток смены тянется мучительно медленно. Рик держится на другом конце магазина, занимаясь инвентаризацией и настороженно наблюдая за мной. Хорошо. Пусть хоть раз сам попробует страх на вкус.

Когда смена наконец заканчивается, я выхожу наружу в прохладный ночной воздух. Парковка пуста, если не считать моей машины и пикапа Рика. Я осматриваю фонари, тени между зданиями, участок шерифа по соседству.

Джеймса нет.

Сажусь в машину, потом оборачиваюсь и смотрю на окно заправки. Внутри виден Рик. Считает кассу, один, уязвимый.

Вес ножа в моём ботинке вдруг начинает ощущаться значимым, как и пушка в сумочке. Нож я купила для защиты вскоре после нападения на меня, а пистолет у меня уже много лет (хотя в ту единственную ночь я оставила его дома), но ни тем, ни другим я ещё не пользовалась. Пока.

Если Джеймс наблюдал за мной, значит, он должен был видеть всё.

Эта мысль скользит мне в голову, как лезвие между рёбер. Джеймс мог видеть, как Рик меня трогал. Возможно, он уже что-то замышляет. Какое-нибудь наказание, какой-нибудь подарок, завёрнутый в чёрный бархат.

А может, он вовсе и не наблюдает. Может, сегодняшний подарок был не от него, а от кого-то другого.

Я завожу машину и выезжаю с парковки, а в голове у меня водоворот возможностей. Когда я в последний раз проезжаю мимо окон заправки, я встречаюсь взглядом с Риком. Первым взгляд отводит он.

Если Джеймс не наблюдает, я и сама могу показать Рику, что бывает, когда мужчины не умеют себя вести. Я могу оставлять собственные послания, создавать собственные наказания.

В конце концов, этоон научил меня, что боль можно причинять с улыбкой, а я оказалась отличной ученицей.

СУЩНОСТЬ

Я помню кровь. Медь и соль, густая и тёплая. Моя? Это не имеет значения. Это уходила жизнь, и я пил её, словно вино для причастия. Даже когда тьма затягивала меня на дно, моей последней мыслью был не страх, а голод. Всегда голод.