Глаза Серы — тёмные омуты, но в них есть свет. Холодный, удовлетворённый блеск.

— А теперь, — говорю я, вставая и отряхивая руки, — поговорим о коленях.

ЭДДИ

После того как Джеймс закончил с Винсентом, мы делаем перерыв и снова собираемся на следующий вечер. Сера даёт ему чёрствый хлеб, покрытый спермой Джеймса, и воду, и уж точно не по доброте душевной.

Речь о пытке, об окончательном разрушении Винсента, о катарсисе, об исцелении Серы единственным способом, который ей знаком.

Винсент лежит на полу, свернувшись вокруг своих искалеченных ступней и коленей, его дыхание вырывается влажными, прерывистыми всхлипами. Он плачет. Снова. Слёзы означают, что стены рушатся, и это меня устраивает, раз уж теперь моя очередь заняться им.

Я приседаю рядом с ним, достаточно близко, чтобы он видел моё лицо, спокойствие на нём, терпение. Я ждал этого. Не просто момента, а положения силы над моим бывшим боссом и мужчиной, который дважды пытался меня убить.

— Ты не слишком хорошо справился с задачей убить меня, — говорю я ровным голосом. — Так же, как не слишком хорошо справился с тем, чтобы быть мужчиной.

Он поднимает взгляд. Глаза у него дикие, мечутся, ищут выход, которого не существует. Они останавливаются на моей груди и плече, туда, куда попали пули.

Он хнычет, издавая тихий, животный звук.

— Я вернулся ради этого, — продолжаю, бросая взгляд на Серу позади меня, на её трон. — Отчасти. В этом и суть попытки убить мужчину, который влюблён в женщину, заключившую сделку с Дьяволом. Нужно быть уверенным, что он правда мёртв.

Я лезу в карман и достаю пару перчаток, которыми пользуюсь на местах преступлений. Надеваю их медленно, нарочито, позволяя латексу щёлкнуть по запястьям. От этого звука Винсент вздрагивает.

Не то чтобы я не хотел к нему прикасаться, но…

Ладно, дело в том, что я действительно не хочу к нему прикасаться. От него несёт мочой и дерьмом, и я не хочу, чтобы именно его гниль испачкала меня.

— Теперь, — говорю я, — мы с тобой поговорим. Ты расскажешь мне всё. О каждой женщине, которую изнасиловал. О каждом преступлении, которое совершил. О каждой лжи, которой прикрывал свои следы. А если нет… — я указываю на его тело. — Что ж, мы только разогреваемся.

Он мотает головой в отчаянном, дёрганом движении.

— Я не… я не могу…

— Можешь, — наклоняюсь ближе. — И расскажешь. Я не прошу, Винсент. Я приказываю. Ты пытался меня убить. Ты изнасиловал женщину, которую я люблю. Думаешь, пара сломанных костей заставит меня остановиться?

Я растягиваю молчание, позволяю ему ощутить его тяжесть.

— Начнём с Эвелин, — говорю я. — Расскажи мне, как ты убил свою жену. Подробно.

Я жду.

Его молчание заполняет промежутки между рваными вдохами.

— Эвелин, — повторяю я, потянувшись к его жалкому подобию ступни, чтобы выкрутить её. — Расскажи мне прямо сейчас.

Он шипит сквозь стиснутые зубы и пытается отстраниться. Когда тени продолжают удерживать его, Винсент качает головой, едва заметно, обречённо.

— Она собиралась уйти от меня.

— Развод. Да, я знаю. Почему это тебя напугало?

— Потому что она знала кое-что, — его голос хриплый, едва слышный. — То, что разрушило бы меня.

— Что именно?

Он качает головой.

— Ты знаешь что. Ты копал.

— Копал. Но я хочу услышать это от тебя. Каждая женщина. Каждое преступление. Начни с Эвелин.

— Она не оставила мне выбора, — сглатывает он, в горле щёлкает.

— Она подала на развод. Это выбор. Убийство — это наказание.

— Она знала о судье Каллахане и моих делах с ним. Знала, что у меня были интрижки, и слышала другие обвинения от других женщин. У неё были записи. Даты. Имена, — его голос срывается. — Я не мог позволить ей заговорить после того, как она ушла бы от меня.

— Значит, ты подстроил её убийство и сделал так, чтобы оно выглядело как работа Алого Палача.

Он кивает.

— Ты провалился.

— По мне, выглядело пиздец как реально, — его глаза вспыхивают, когда он смотрит на меня.

— Но не по мне. Отпечаток ладони был слишком большим. Лак на ногтях был слишком тонким. Порезы были совсем не такими. Ты правда думал, я не замечу? После того как месяцами пялился на фотографии с мест преступлений настоящего убийцы?

Его челюсть напряжена, зубы скрежещут.

— Если ты так много знаешь об Алом Палаче, тогда почему, блядь, не поймал его давным-давно?

— То есть теперь во всём виноватя? — вскидываю я бровь.

После этого он умолкает.

— Судмедэксперт сказал, что порезы на её теле её не убили, так что же убило? Как ты её убил?

Разумеется, я уже знаю, но мне нужно услышать, как он это скажет.

Долгая пауза. Потом тихо:

— Задушил её в нашей спальне. Она собирала чемодан. Я подошёл к ней сзади с ремнём.

— А потом?

— Отвёз её на ту заправку и… уложил. Накрасил ей ногти. Сделал порезы. Оформил сцену, — его голос опускается до шёпота. — На это ушли грёбаные часы. Я всё думал, что меня кто-нибудь найдёт, но никто не нашёл.

Я растягиваю молчание, позволяя ему промариноваться в признании.

Потом меняю позу, наклоняясь ближе.

— А теперь расскажи мне об изнасилованиях.

Когда он снова говорит, голос у него пустой.

— Я делаю это, потому что могу.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который есть, — Винсент щурится, и теперь в его глазах появляется что-то обнажённое. Что-то уродливое. — Я делаю это, потому что хочу. Потому что это власть. Потому что когда я беру женщину, которая не хочет, чтобы её брали, я чувствую себя Богом.

Всё моё тело отшатывается от его слов.

— Богом.

— Да. В этот миг я контролирую всё. Её тело. Её страх. Её молчание. Я решаю, что с ней случится.

— А Сера?

— Она сопротивлялась, — выплёвывает он.

От взгляда, который он бросает на Серу, кровь иглами проходит по моим венам, и я тут же закрываю ему обзор своим телом.

— Смотри на меня.

— Она сопротивлялась так, будто ей нечего терять. Будто она скорее умрёт, чем даст мне то, чего я хотел… что заслуживал. И это… — он обрывается, тяжело дыша. — Это заставило меня хотеть её ещё сильнее.

— Значит, ты её изнасиловал. Теперь сомневаешься, стоило ли?

Его челюсть напрягается.

Я встаю, глядя на него сверху вниз, на отсутствие ответа даже сейчас, когда он сломан и связан в подвале Серы.

Вот же ублюдок.

— Вот правда, Винсент. Ты не Бог. Ты даже не монстр. Ты просто мужчина, который не мог вынести мысли о том, какой он ничтожный, поэтому делал всех вокруг себя меньше. Но это не сработало, потому что вот он ты, отвечаешь за всё, что натворил, а мы только начинаем. Ты правда настолько тупой, что не понимаешь этого?

И снова он не отвечает. Просто сверлит меня злобным взглядом человека, привыкшего винить других во всех своих бедах.

Я поворачиваюсь к Сере. Её глаза встречаются с моими.

— Он не умеет склоняться, — говорю я.

— Значит, мы его научим, — улыбается она.

АЗРАЭЛЬ

Этот мужчина здесь уже почти два дня.

Я считаю часы по ритму его сердца. Медленный, упрямый стук мышцы, которая хочет остановиться, но не может. Не пока я её держу.

Остальные уходят и возвращаются, уходят и возвращаются. Дом затихает. Сера обнимает мою форму, прежде чем уйти на работу, жест веры, и я ещё часами ощущаю призрак её тепла после этого. Сапоги Джеймса глухо стучат по лестнице. Шаги Эдди мягче, размереннее, шаги мужчины, который движется, как тени внутри него. Дверь за ним закрывается.

И тогда остаёмся только Винсент и я.

Он висит на тенях, которые я вырастил из потолка и обвил вокруг его запястий, лодыжек и горла. Он болтается, как марионетка, у которой перерезали нити, но чей хозяин отказывается дать ей упасть.

Его ступни — воспоминание о структуре. Работа Джеймса, прекрасная в своей тщательности. Кости больше не помнят своего расположения. Они плавают в мягкой плоти его подошв, осколки фундамента, который больше никогда не выдержит вес. Его коленные чашечки резко направлены в разные стороны.