— Забыл.

Сера качает головой, глядя вверх, на теневое подобие лица.

— Кто-то связал тебя здесь, в моём доме, и поэтому ты не можешь уйти. Кто мог так с тобой поступить?

Он не отвечает, только льнёт к её прикосновению.

Не кажется подходящим моментом напоминать ей, что Печать Растворения используется, чтобы удерживать зло, так что я уверен, у того, кто её здесь поставил, были причины.

— Печать, — тихо вмешиваюсь я, возвращая её внимание. — Доктор Рэйес объяснила. Печати Растворения предназначены делать ровно то, на что указывает название: со временем растворять сущность. Сжимать её до ничто. Морить её без силы, без памяти, без личности, пока она едва остаётся в сознании. Духовная тюрьма, которая веками медленно казнит заключённого.

Сера смотрит на своего монстра, и на её лице вспыхивает что-то яростное и защитное.

— Её можно разрушить? Печать? Если мы её разрушим, ты сможешь покинуть этот дом? Сможешь помочь нам найти Джеймса?

Монстр неуверенно мерцает. Он не знает. Или тоже забыл.

— Я могу спросить доктора Рэйес, — предлагаю я. — Возможно, она знает, как разобрать Печать.

— Сделай это, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Нам нужно освободить Азраэля. Нам нужно каждое преимущество, какое мы можем получить.

Форма Азраэля пульсирует в согласии, тени защитно сгущаются вокруг Серы, как плащ.

Я начинаю писать письмо доктору Рэйес, тщательно подбирая слова.

Сера стоит у окна, смотрит в темноту, где машина Риверы несёт караул.

— Я зажата между двумя хищниками, — тихо говорит она. — Но добычей я больше не буду.

СЕРА

Каждая мышца в моём теле натянута до предела, пока я пробиваю покупательнице энергетики и сигареты. Улыбка автоматическая, мёртвая за глазами.

Женщина в медицинском костюме выглядит так, будто не спала минимум сутки. Тёмные круги залегли под глазами, движения вялые, пока она неловко ищет кошелёк в сумочке.

Она не замечает, что кассирша, пробивающая ей «Red Bull», буквально вибрирует. Она слишком занята, листая телефон, чтобы увидеть тьму, собирающуюся у меня под кожей, мою отчаянную потребность спросить, не видела ли она чего-нибудь, не знает ли чего-нибудь, не слышала ли чего-нибудь о пропавшем шотландце с перебором мышц и безумной улыбкой, которая могла бы осветить комнату.

Она уходит, так по-настоящему меня и не увидев.

Я снова остаюсь одна, если не считать Риверы, которая переместилась к стойке с журналами, откуда хорошо видны и вход, и я.

Я проверяю телефон в сотый раз за ночь. Никаких вестей от Эдди о Джеймсе. Никакого чудесного сообщения: «Нашёл его. Он в безопасности. Едет домой».

Только тишина.

Худший вид ничего.

Я бросаю взгляд на заряженный пистолет, спрятанный на полке под кассой, за пластиковыми пакетами и чековой лентой. Нож в сапоге давит на лодыжку при каждом переносе веса, холодное металлическое напоминание, что я вооружена, но не защищена бронёй.

Не целая.

Без Джеймса моя свита, как стол на трёх ножках. Функциональна, но неустойчива. Один хороший толчок без моего прекрасного, жестокого, верногоКулака, без моей силы, и всё рухнет.

Где он? Каково ему в руках человека, который сдирает кожу, словно обёрточную бумагу?

Я сжимаю край стойки так сильно, что костяшки белеют.

Стоп. Не проваливайся. Сосредоточься на том, что можешь контролировать.

Но в этом и проблема. Сейчас я ничего не могу контролировать. МояТень привязана к дому, заперта Печатью, о существовании которой я даже не знала. МойРазум без устали работает, чтобы обезопасить меня, вести расследование, держать Винсента на расстоянии, найти Алого Палача раньше, чем он найдёт меня.

Но без Джеймса я уязвима.

Осознание лежит в желудке камнем, холодным и тяжёлым. Я неделями выстраивала эту свиту, привязывала этих мужчин к себе кровью, ритуалом и нуждой. Заняла свой трон, играла в королеву с оружием, замаскированным под любовников.

Но королев можно свергнуть. Свиты можно разбить.

А сейчас всё, что я могу, это стоять здесь, нихрена не делая, и молиться, чтобы чудовища, кружившие вокруг, не выбрали для атаки эту ночь.

Снова звенит дверной колокольчик. Я мгновенно напрягаюсь, рука скользит к пистолету под стойкой.

Но это всего лишь пацан, восемнадцать, может, девятнадцать. На нём мешковатые джинсы, сползающие с бёдер, и огромная худи, а глаза красные от чего-то посильнее усталости. Он шаркает к холодильнику с пивом с той преувеличенной небрежностью, которая вопит: я тупой придурок.

Он хватает упаковку дешёвого пива и подходит к стойке, почти не встречаясь со мной взглядом.

— Удостоверение, — говорю я с более чем заметным оттенком «ты издеваешься, блядь?»

Он неловко роется в кошельке, пальцы не слушаются, и протягивает мне права, настолько очевидно поддельные, что это почти оскорбительно. Не тот шрифт, не та ламинация и дата рождения, по которой ему якобы тридцать два.

Я глубоко вздыхаю и пододвигаю права обратно через стойку.

— Не пытайся наебать того, кто сам умеет наёбывать.

У него отвисает челюсть, будто я только что раскрыла, что вижу сквозь стены.

— Ты о чём, блядь? Они настоящие…

— Нет, — моё терпение — тонкая нить, натянутая до предела.

— Да ладно тебе, чувиха. Лерой сказал, ты нормальная…

— Понятия не имею, кто такой Лерой, — я чуть наклоняюсь вперёд, и тень, которая всего на мгновение мелькает у меня в глазах, заставляет его отступить на шаг. — Но я нормальная. Настолько нормальная, что дам тебе фору в пять секунд, прежде чем вызову копов и позволю им объяснить тебе, почему поддельные документы — плохая идея.

Он смотрит на меня несколько секунд широко распахнутыми глазами, челюсть у него отвисает ещё ниже. Затем он оставляет пиво на стойке и пятится к двери, движения дёрганые от адреналина.

— Страшная сука, — бормочет он себе под нос.

Я позволяю ему уйти.

Ривера фыркает, провожая его взглядом.

— Поколение Z думает, мы вчера родились.

Ирония от меня не ускользает. Я планирую месть, совершаю убийства и привязываю себя и свою душу к Теневому Папочке, но да, конечно, проведём черту на продаже пива несовершеннолетним.

Телефон вибрирует, но это всего лишь погодное предупреждение.

Я пишу Эдди:

Появляются три точки. Исчезают. Появляются снова.

«Прости» его не найдёт. «Прости» не оторвёт пальцы Алого Палача от моегоКулака и не притащит его домой.

Минуты тянутся. Обычные люди заходят, чтобы совершать обычные покупки. Парад будничного человеческого существования, пока мой мир трескается по краям.

Нервы кричат под кожей. Сила, которую я делю с Азраэлем, наша тьма, беспокойно сворачивается внутри меня, как зверь в клетке, меряющий шагами свой загон. Я чувствую его там, в доме, постоянным присутствием на краю сознания. Его ярость отражает мою, усиливает её.

Он хочет охотиться. Хочет рвануть через город, вскрыть каждую дверь, каждый подвал, каждое заброшенное здание, пока не найдёт мужчину, посмевшего забрать то, что принадлежит нам.

Но он не может.

И я тоже.

В полночь я закрываю заправку, киваю Ривере и иду к машине под её пристальным взглядом.

Парковка кажется слишком открытой, слишком выставленной напоказ. В каждой тени между фонарями может прятаться Алый Палач. В каждой машине может сидеть Винсент с пистолетом, обидой, ведь ему больше нечего терять.

Я отпираю машину, скольжу на водительское сиденье и сразу запираю двери. Щелчок механизма до смешного успокаивает, тонкая преграда между мной и миром.

Ривера ждёт в своей машине, пока я выезжаю, затем занимает позицию позади меня.

Я одержимо проверяю зеркала, высматриваю хвосты, угрозы, любые признаки того, что именно сегодня ночью всё полетит к херам.

Но улицы тихие и пустые. Только я, фары Риверы позади и тяжесть ожидания, давящая, как крышка гроба.

Когда я заезжаю на подъездную дорожку, дом выдыхает. Азраэль проявляется прежде, чем я дохожу до двери. Когда я полностью вхожу, его руки обхватывают моё лицо, горящие глаза ищут в моих повреждения, раны, любые признаки того, что мир причинил мне боль за часы, которые мы провели порознь.