Но потом я вспоминаю Джеймса. Истекающего кровью и сломанного на моём газоне, его изуродованное тело и отчаянное предупреждение. Его возвращение после дней тишины не может быть совпадением. Алый Палач вернул его. Использовал как приманку.

И я её взяла. Побежала прямо в ловушку, как безрассудная, склонная к саморазрушению идиотка.

Я проверяю верёвки на запястьях, осторожно выворачивая руки. Они тугие, но кровообращение не перекрывают. Тот, кто меня связал, знал, что делает, и затянул верёвку достаточно крепко, чтобы удержать, но достаточно свободно, чтобы не повредить ничего, что могло бы помешать тому, что будет дальше.

Желудок дёргается. Я не могу думать о том, что будет дальше. Пока нет. Не пока у меня ещё есть варианты.

Мой нож.

Мысль пронзает панику. Маленький клинок, который я держу пристёгнутым внутри сапога, тот самый, что ношу со времён Канзас-Сити, с тех пор как поняла: быть вооружённой, единственная надёжная форма безопасности в мире, который хочет причинить тебе боль.

Я замираю полностью, все чувства напряжены, слушают. Ни шагов. Ни дыхания, кроме моих собственных рваных вдохов, эхом возвращающихся от далёких стен. Если кто-то наблюдает, он либо очень тихий, либо стоит где-то далеко во тьме, за пределами красного света.

Осторожно, едва осмеливаясь надеяться, я тянусь к своим теням.

Темнота откликается мгновенно, свивается вокруг моих пальцев. Я посылаю холодный отросток вниз по ноге, тонкий и точный, как игла. Он скользит мимо края джинсов, в сапог, ощупывает икру, пока не находит маленькие ножны, пристёгнутые там.

Тень обвивается вокруг рукояти, вытягивает клинок свободно, с шёпотом стали по коже, который в тишине кажется оглушительным. Медленно она поднимает оружие и вкладывает рукоять в мои связанные руки.

Победа вспыхивает во мне, яркая и острая. Я подставляю лезвие к верёвкам на запястьях и начинаю пилить, мелкими движениями, чтобы не шуметь слишком сильно.

Верёвка толстая и грубая, рассчитанная на промышленное использование, но клинок острый, и я работаю с отчаянной спешкой. Каждый нерв в теле орёт, чтобы я торопилась, освободилась раньше, чем тот, кто привёз меня сюда, вернётся и начнёт всё, что он запланировал.

Первое волокно расходится с тихим щелчком, который с тем же успехом мог бы быть выстрелом. Я замираю, слушаю.

Ничего. Никакой реакции из темноты.

Я продолжаю резать.

Ещё одно волокно поддаётся. Потом ещё. Запястья ноют от угла, от необходимости удерживать нож ровно, пока я пилю вслепую, но я не останавливаюсь.

Остатки верёвки падают кольцом позади моих ступней.

Руки свободны.

Я вывожу их вперёд, разминаю пальцы, возвращая в них чувствительность, пока осматриваю темноту в поисках движения, любого признака, что кто-то меня заметил. Всё ещё ничего. Только красный свет впереди и огромная пустая тишина, давящая со всех сторон.

Я наклоняюсь, дрожащими пальцами принимаясь за путы на лодыжках. Эти узлы туже, сложнее, но теперь я хотя бы вижу, что делаю. Поддеваю лезвие под петлю, выворачиваю, пилю. Верёвка сопротивляется, затем поддаётся.

Последняя привязь падает.

Я свободна.

Вскакиваю на ноги, крепко сжимая нож в правой руке, и разворачиваюсь к красному свету, к тому, что я отчаянно надеюсь увидеть знаком выхода, отмечающим путь прочь из этого кошмара.

Я успеваю сделать два шага, прежде чем меня накрывает боль.

Будто каждая клетка моего тела внезапно тянется в разные стороны одновременно. Растягивается и сжимается, рвётся и давит.

Я кричу.

Звук вырывается из меня, животный и сырой, когда я падаю. Колени ударяются о бетон так сильно, что я чувствую, как что-то хрустит.

Что происходит? Откуда эта боль?

Я цепляюсь за пол, пальцы скребут по холодному бетону, пытаясь удержать себя, пока боль медленно, мучительно отступает. Зрение плывёт. Желчь подступает к горлу.

Дыши. Просто дыши.

— Ты забыла, — говорит голос откуда-то из темноты за пределами моей досягаемости, спокойный, размеренный и совершенно равнодушный к моим страданиям, — я уже бывал в твоём подвале, Пенелопа.

Я замираю. Полностью. Окончательно.

Этот голос. Я его не знаю. Никогда в жизни раньше не слышала.

Но он назвал моё настоящее имя.

Имя, которое я похоронила, когда стала Серой Вэйл.

И только тогда, с ужасом, холодно собирающимся в животе, я осознаю, что у меня под пальцами. Не просто бетон, а линии. Борозды, глубоко вырезанные в полу, с краями достаточно острыми, чтобы цеплять кожу.

Прямая линия проходит под моей правой рукой. Угол пересекает её. Ещё одна линия тянется от этого стыка, идеально вымеренная.

Семь вершин звезды.

А в центре, прямо под моим стулом, имя.

ПЕНЕЛОПА

Печать Растворения.

Такая же, как в моём подвале. Такая же, как печать, которая удерживает Азраэля, держит его привязанным к дому, медленно растворяя веками, если мы не найдём способ её разрушить.

Но в центре этой вырезано моё настоящее имя. Имя, которое знает Алый Палач, имя, которое он написал на тех фотографиях со мной в светлом парике, фотографиях, которые отдал Винсенту.

Понимание обрушивается на меня волной чистого, ледяного ужаса.

Алый Палач не просто увидел Печать в подвале. Он изучил её. Понял её. Узнал, как та работает и как может удерживать зло или того, кто испорчен злом.

Он изучил и меня тоже. Нашёл моё настоящее имя и собственными руками вырезал его в бетоне.

Он построил клетку, созданную специально, чтобы удержать меня.

И я заперта здесь на столько, сколько продержусь, пока Алый Палач меня не убьёт.

— Нет, — слово выходит сломанным, едва громче шёпота. — Нет, нет, нет!

Я скребу ногтями по вырезанным линиям, пытаясь исцарапать их, разрушить узор, но они слишком глубокие. Ногти бесполезно скрябают по камню, ничего не меняя.

Из темноты за пределами красного света приближаются шаги, размеренные и неторопливые, спокойная походка того, кто точно знает, сколько у него времени, потому что добыча никуда не уйдёт.

И всё же я отползаю назад, пока плечи не упираются в стул, к которому меня привязали, металл холодный и неподатливый у позвоночника. Нож до сих пор зажат у меня в руке, но что толку от клинка против того, до кого я не могу дотянуться? Против того, кто начертил линию, которую я не могу пересечь без боли, разрывающей каждый нерв?

Он наблюдал. Ждал, когда я очнусь. Ждал, когда пойму.

Ждал, когда я осознаю, что вся моя сила, вся моя тщательно собранная свита, все мои планы местиничего не значат, если я не могу выбраться из этой Печати.

Я стану ещё одной жертвой.

Ещё одной сорванной маской.

Ещё одним телом, которое через страдание раскрывает правду.

Шаги останавливаются сразу за краем Печати.

И в темноте ждёт Алый Палач.

Я запрокидываю голову и кричу, ярость, ужас и отрицание выливаются одним первобытным звуком, который эхом разносится по огромному пустому пространству, отскакивает от далёких стен и высоких потолков, прежде чем умирает, так и не найдя свободы.

Так и не добравшись до тех, кто мог бы прийти меня спасти.

АЗРАЭЛЬ

Она исчезла.

Ушла.

Слово недостаточное. «Ушла» подразумевает уход, подразумевает движение из одного места в другое, подразумевает пункт назначения, который можно найти и до которого можно добраться.

Это не уход. Это отсечение. Конечность, оторванная от тела. Частота, внезапно ушедшая в ровную линию.

В один миг она была здесь, её сердцебиение барабанило через нашу связь, её страх был ярким, электрическим и живым. Потом Алый Палач вырвал её, а некоторое время спустя между мной и Серой что-то захлопнулось. Стена. Барьер с намерением.

Я знаю форму этого намерения. Я прожил внутри него больше сотни лет.

Кто-то запечатал её так же, как запечатаня.

Понимание взрывается внутри меня, и дом отвечает.

В ванной наверху лопаются трубы, вода с напорным визгом бьёт по плитке. Мороз распускается по окнам гостиной, разбегаясь от центра к краям кристаллическими узорами, раскалывающими стекло. Кухонный потолок трескается, рваная линия рассекает штукатурку от стены до стены, осыпая столешницы белой пылью.