Б.О.Л.Ь.Н.О.

Этого слова недостаточно, и всё же оно — всё. Люди подвели её. Мир хочет её сожрать. А я — монстр, который её любит, — едва не стал ещё одной клеткой.

Это больно.

— Тебе больно… потому что ты боишься? — мягко говорит она. — Боишься, что они доберутся до меня? Что ты потеряешь меня?

Я снова двигаю стакан. ДА.

— Я понимаю, — шепчет она. — Почему ты заставил нас с Эдди ходить по стенам и потолку?

Потому что я хотел, чтобы они испытали то, что испытываю я. Заставить их понять, самым нутряным способом из возможных, что значит существовать в моём мире и в этом доме.

Когда-то я был человеком. Это я помню, хотя подробности растворились. Помню, как выбрал что-то. Или как это выбрали за меня. Помню миг, когда дом заявил права на меня. Или я заявил права на него. Граница стёрлась.

Помню, как думал, что меня наказывают.

Теперь думаю, возможно, меня сохраняли, спасали, держали во тьме до тех пор, пока нужная дополняющая тьма не переступит мой порог.

Сера.

Моя погибель. Моё спасение. Моё яростное, сломленное существо.

Хотя моё обладание Серой и её детективом не было полным. У них всё ещё сохранялась некоторая самостоятельность, пока я населял их тела, особенно у Серы, и я не уверен почему. Она сама привела себя к двери в подвал, чтобы позже, уже в сознании, обнаружить там мёртвую девушку.

Возможно, я питаю силу Серы так же, как она питает мою. Чем дольше она здесь, тем сильнее я себя чувствую. Тем более телесным, настоящим и твёрдым я себя ощущаю, даже мой член, который теперь самая плотная часть меня.

На этот раз я двигаю стакан нарочито медленно, пока думаю, как ответить.

М.О.Й... Д.О.М.

— Твой дом, твои правила? — улыбается она.

ДА.

— Ты хотел, чтобы мы поняли, — медленно говорит она, — что ты можешь заставить нас видеть то, чего нет. Чувствовать. Ходить там, где мы не должны уметь ходить.

ДА.

— И ты сделал это, чтобы показать Эдди, что ты настоящий. Что можешь меня защитить.

ДА.

Затем я вывожу:

М.А.Ш.И.Н.А.

— Моя машина? — она на мгновение умолкает. Её пальцы лежат на стакане, ожидая. Когда она говорит, её голос становится тише: — В тот день, когда кто-то ждал меня в моей машине, ты не мог выйти из дома. Поэтому ты…

Я двигаю стакан раньше, чем она успевает договорить.

П.А.Н.И.К.А.

Она медленно кивает.

— Паника. Ты запаниковал, потому что не мог до меня добраться.

Стакан скользит кДА с большей силой, чем я намеревался. Он едва не опрокидывается, но она придерживает его.

— Прости, — говорит она. — За то, что напугала тебя.

Извинение делает со мной что-то странное. Скручивается в пустоте, где когда-то было моё сердце. Ей не за что извиняться. Она — единственное настоящее в моём существовании, единственный оттенок почерневшей души, хотя бы близкий к моей.

Н.Е... Т.В.О.Я... В.И.Н.А.

— Тогда чья? — спрашивает она.

И.Х.

— Джеймса и Эдди? — хмурится она, и её губы красиво складываются в складочку.

ДА.

— Они пытаются меня защитить, — говорит она, качая головой.

Стакан резко дёргается.

Н.Е... С.П.Р.А.В.Л.Я.Ю.Т.С.Я.

Она слегка вздрагивает от этой силы.

— Ты считаешь, они не справляются.

ДА.

Она делает вдох.

— Ты хотел запереть меня. Только что. Я это почувствовала.

Стакан долго стоит неподвижно. Затем медленно, неохотно:

ДА.

— Почему не сделал?

С этим сложнее. Стакан дважды кружит по доске, прежде чем я могу собрать слова.

Т.Ы... В.Ы.Б.Р.А.Л.А.

— Я выбрала это. Охоту. Риск, — кивает она.

ДА.

— И ты не отнимешь у меня этот выбор.

НЕТ.

— Спасибо, — её голос слегка надламывается.

Это звук чего-то трескающегося. Чего-то, что слишком долго держало себя в руках.

— Если бы ты полностью вышел из дома, чтобы добраться до меня, ты бы умер? — спрашивает она.

ДА.

С дрожащим вдохом она убирает руки от стакана, но мне нужно сказать ей ещё кое-что. Мне нужно рассказать ей о машине Эдди, о том, как прошлой ночью она сама уехала с места неподалёку без него внутри, а потом сама вернулась. Не из-за меня, потому что я не могу дёргать за ниточки за пределами этого дома. Это из-за той же теневой фигуры, что пробралась в её машину.

Но как вложить это в слова, которые она поймёт? Почему общение с ней должно быть таким трудным?

Она ложится на матрас и смотрит вверх, на потолок, покрытый следами.

— Останься со мной, Теневой Папочка. Я имею в виду прямо сейчас. Останься.

Я остаюсь. Оседаю в угловых тенях, удерживая форму достаточно, чтобы она могла видеть, как я наблюдаю за ней. Страж или призрак, или что-то между ними.

Я заставлю этот дом сожрать всё, что попытается забрать её у меня.

Это клятва, обещание, вырезанное от самого фундамента.

Дом вздрагивает в ответ, принимая новые параметры. Не тюрьма. Оружие. Её оружие.

Я буду стоять в пространствах между стенами. Буду смотреть из вентиляционных решёток и подпольных лазов. Буду ждать с терпением гнили и руин.

Здесь, со мной, она неприкосновенна.

Ты думаешь, клетка — самое жестокое, что я мог бы с тобой сделать, Сера.

Ты ошибаешься.

Самым жестоким было бы позволить тебе встретиться с миром в одиночку.

Так что я не позволю.

СЕРА

За час до работы у меня по полу спальни разложены фотографии, как колода карт Таро, и каждая предсказывает одну и ту же неизбежную гибель.

Шериф Винсент Хэрроу, пойманный в пикселях и временных метках: разные города, разные бары, разные парковки отелей в два часа ночи, разные женщины, которые думали, что они особенные. Его рука на чужой пояснице, не на пояснице его жены.

Воздух замирает.

Не стихает, а именно замирает, будто дом задерживает дыхание.

Затем — хлопок. Электрический гул, который был постоянным фоновым шумом этого гниющего викторианского дома, умирает. Темнота врывается, как паводковая вода.

Я продолжаю сидеть на полу, скрестив ноги, окружённая грехами Винсента в темноте.

Моё дыхание туманится во внезапном холоде. Температура обрушивается не постепенно, а разом, будто кто-то открыл дверь в зиму.

Папочка всегда знает, когда я вот-вот перейду черту.

Первый шёпот проскальзывает мне в череп, как игла, находящая нерв.

«Осторожно».

— Не сейчас, Теневой Папочка, — бормочу, растирая виски.

Мне больше нравится говорить с ним через доску Уиджи, потому что так меньше боли, но сейчас у меня нет времени.

Дом содрогается. Каждая розетка искрит — бело-голубые вспышки освещают комнату рваными стробоскопическими рывками. Окна дребезжат в рамах. Половицы стонут. Ледяные кристаллы расползаются паутиной по стеклу, расходясь, как трещины в кости.

Игнорируя всё это, я снова опускаю взгляд к фотографиям. Лицо Винсента улыбается мне с дюжины застывших мгновений предательства. Это моя последняя порция боеприпасов после порций горящего собачьего дерьма на его крыльце.

Когда я ещё жила в Канзас-Сити, я наняла частного детектива следить за ним в Уичито, заранее прекрасно зная, какие именно вещи он выяснит о Винсенте раньше, чем Винсент выяснит их.

Конверт лежит наготове рядом со снимками, простой манильский, адресованный аккуратными печатными буквами Эвелин Хэрроу. Не к ним домой — там Винсент может его перехватить. А в магазин «Hallmark» в торговом центре, где его жена работает неполный день со вторника по субботу, продавая поздравительные открытки и фарфоровых ангелов людям, которые всё ещё верят в счастливые финалы.

Когда я впервые приехала в Уичито, между своими вылазками в парк для собак за свежим дерьмом и сменами в «Gas N' Go» я провела расследование. Я следила за ней три дня, пока не выучила её привычки: что она паркуется на одном и том же месте, уходит на обеденный перерыв ровно в полдень и заказывает один и тот же салат на фуд-корте, хотя, когда ей хочется безрассудства, она идёт в «Chick-fil-A».