— Скажите, почему подвал запечатан, — требую я, не оборачиваясь.

Между нами растягивается тишина. Мне почти слышно, как Мередит прикидывает, сколько правды мне рассказать.

— Наверное, ничего серьёзного, — наконец говорит она. — Протечка, немного плесени. Предыдущие владельцы решили, что чинить это перед отъездом не стоит.

Интересно, сколько ещё лжи она скажет, прежде чем мы закончим.

Я подхожу к лестнице, проводя рукой по перилам. Дерево гладкое под моими пальцами, отполированное годами прикосновений. Скольких? Чьих? Я представляю их всех — семьи, детей, любовников, призраков, — касающихся этого самого места, где теперь лежит моя рука.

— Расскажите мне о предыдущих владельцах, — говорю я.

— Маллиганы? Прелестная пара. Кажется, он работал в финансах. Им пришлось переехать из-за его работы.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Тушь у неё уже начала течь, оставляя бледные чёрные дорожки на щеках.

— А до них?

— Мне нужно будет проверить записи, — переминается Мередит с ноги на ногу.

— Нет, не нужно, — подхожу ближе. — Вы точно знаете, кто здесь жил и когда уехал. И почему.

Она бросает взгляд на входную дверь, будто прикидывает расстояние до неё.

— Мисс Вэйл, если вас на самом деле не интересует эта недвижимость...

— Я беру его, — достаю из сумочки конверт. — Наличные. Как мы и обсуждали.

Мередит смотрит на конверт, и внутренний конфликт ясно отражается у неё на лице. Ответственность против комиссии. Предупредить меня или умыть руки от всего, что произойдёт дальше.

— Вы уверены, что не хотите второго просмотра? — спрашивает она, даже когда тянется за конвертом. — Может быть, когда погода прояснится...

— Мне не нужен второй просмотр, — протягиваю ей конверт. — Я и так уже знаю, что представляет собой этот дом.

— И что же это? — она держит конверт так, словно тот может её укусить.

— Именно то, что мне нужно, — я улыбаюсь — сплошные зубы.

Мередит открывает папку на маленьком столике у двери, её движения дёрганые. Появляются бумаги — контракты, уведомления, вся та бюрократия, которая должна сделать эту сделку нормальной. Мы вместе притворяемся, две женщины, разыгрывающие ритуал подписей и инициалов, пока снаружи ворчит гром.

— Вам нужно подписать здесь. И здесь, — она указывает ухоженным пальцем, который слегка дрожит. — Это уведомление о подвале. Подписывая, вы подтверждаете, что вас предупредили не входить туда, пока не будут завершены надлежащие работы по устранению проблемы.

Я подписываю, не читая. Подвал — именно та причина, по которой я купила это место.

Когда все бумаги подписаны, Мередит с явным облегчением вручает мне связку ключей.

— Поздравляю, мисс Вэйл. Дом ваш.

Она не говорит — Наслаждайтесь новым домом.

Даже ей не под силу эта ложь.

А потом она уходит, спасаясь бегством сквозь дождь к своей машине и ни разу не обернувшись. Я смотрю из окна, как огни её задних фар исчезают вниз по подъездной дорожке, проглоченные бурей и деревьями.

Теперь одна, я слушаю дом, дождь на крыше, ветер, стонущий в щелях окон, едва уловимое движение старых сочленений. И подо всем этим — что-то ещё. Звук ожидания.

— Теперь здесь только ты и я, — говорю я пустоте.

Я исследую дом медленно, методично, так, как делаю всё. Всё здесь устарело, а на потолках водяные разводы, бурые пятна, расползающиеся, как рак.

Я останавливаюсь перед дверью в подвал рядом с прачечной. Она заколочена, доски крест-накрест закрывают её поверхность, как предупреждение. Или клетка. Дерево вокруг гвоздей расщеплено, будто кто-то пытался их выдрать.

Я прижимаюсь ухом к двери, но сначала ничего не слышу. Потом тихий скребущий звук, словно ногти по дереву. Или когти.

Лампа в коридоре над головой мигает, отбрасывая тени. Я проверяю термостат, закреплённый на стене рядом. Он выставлен на двадцать один градус, но на дисплее температуры — шесть. Для октября холодно, даже с такой бурей.

Что-то касается моего уха. Дуновение воздуха, слишком намеренное, чтобы быть сквозняком. Я резко оборачиваюсь.

Ничего. Никого. Только пустой коридор, тянущийся обратно к холлу.

А потом я слышу это. Шаг снизу, из подвала. Один тяжёлый шаг, за ним другой. Потом тишина.

Я отступаю от двери в подвал, по одному шагу за раз, не сводя с неё глаз. Доски будто выгибаются наружу, хотя это, должно быть, просто игра света. Спиной упираюсь в противоположную стену. Жду, затаив дыхание.

Ничего не движется. Ничто не прорывается наружу.

Медленно мои губы изгибаются в улыбке.

Снаружи темнеет, буря приносит ночь раньше времени. В машине у меня лежит немного вещей первой необходимости: надувной матрас, дорожная сумка, набитая одеждой, немного продуктов. Я не нанимала грузчиков, потому что продала почти всё перед тем, как уехать из Канзас-Сити, так что теперь у меня есть только я сама, этот дом и план.

Делаю одну ходку за другой под дождём, занося вещи внутрь. Буря и не думает стихать, молнии по-прежнему прорезают небо рваными ранами.

К тому времени, как расстилаю надувной матрас в главной спальне и съедаю сэндвич, уже совсем ночь. Я даже не утруждаю себя включением света, передвигаясь по дому. Тьма и я — старые друзья.

Я не исцеляюсь. Я не расту. Я охочусь, и мне нужна темнота, чтобы увидеть то, за чем я пришла.

Стою у окна, глядя, как дождь полосует стекло. Вдалеке, сквозь просветы между деревьями, я вижу огни Уичито. Где-то тамон проводит свой вечер. Может быть, ужинает. Смотрит телевизор. Мирно спит в своей постели.

Но недолго.

Гром грохочет так близко, что дребезжат окна. На миг молния освещает двор и… фигуру, стоящую у края деревьев. Высокую, неподвижную… наблюдающую за домом. Наблюдающую за мной.

Когда вспыхивает следующая молния, там уже ничего нет.

Я снова улыбаюсь, на этот раз шире.

— Заходи, укройся от дождя, — шепчу в стекло. — Я не кусаюсь.

Позже я лежу на надувном матрасе, слушая, как снаружи бушует буря, а дом скрипит вокруг меня. Сон кажется чем-то далёким, и мои мысли уплывают кнему. Каким будет его лицо, когда он снова меня увидит? Узнает ли он меня вообще? Я уже не та женщина, которую он уничтожил. Я эволюционировала во что-то новое. Во что-то, что может причинить ему боль в ответ.

Потолок надо мной темнеет, тень расползается по облупившейся краске, как чернила. Она движется неправильно, не повторяя путь ветвей деревьев за окном, не отбрасываемая ничем, что я могла бы увидеть. Она сгущается прямо надо мной, уплотняясь, пока не начинает казаться твёрдой.

Я не двигаюсь. Не дышу.

— Я знаю, что ты наблюдаешь, — шепчу в темноту.

Дом отвечает скрипом — длинным, протяжным стоном оседающего дерева. Или признанием.

Снизу доносится звук — дверь подвала дребезжит в своей раме. Всего один раз. Достаточно сильно, чтобы с потолка осыпалась пыль. Потом тишина.

Закрываю глаза и улыбаюсь в темноту.

— Дом, милый дом.

Никто не отвечает, но что-то меня слышит. Я чувствую это — оно оседает надо мной, любопытное и голодное.

Моё одеяло вдруг вздрагивает от порыва холодного воздуха. Что-то, чего не должно быть на матрасе вместе со мной, упирается во внутреннюю сторону моего бедра. Что-то твёрдое. Что-то из ледяного стекла. Чуть шевельнувшись, я заставляю это откатиться, но затем оно снова ударяется о моё бедро.

Это…?

Моя пустая бутылка вина. Я тянусь вниз, нащупывая изгиб горлышка, которое слегка прижимается к моему белью и губам моей киски под ним.

Но я не клала туда бутылку. Всего несколько секунд назад она лежала прямо у моей головы на полу.

Провожу пальцами по гладкому стеклу, обводя контуры и прижимая её плотнее к своим складкам. Ощущение электрическое, посылающее искры по моим нервам, побуждающее моё тело откликнуться. Я снова двигаюсь, на этот раз разводя ноги шире.

Жар поднимается внизу живота, ровный пульс, распространяющийся наружу, разжигая мою кровь. Я слегка приподнимаю бёдра, подталкивая бутылку под трусики.