Сейчас он бодрствует. Я слежу за этим и сдерживаю его боль ровно настолько, чтобы он оставался в сознании как можно дольше. Сера хочет, чтобы он страдал на её условиях, а не на условиях собственного тела.

Его глаза следят за мной, когда я двигаюсь. Это единственная его часть, в которой ещё осталось хоть какое-то сопротивление, да и оно угасает. Страх сожрал всё остальное. Он сидит у него в груди, как второе сердце, бьётся в такт первому, и я питаюсь им.

— Ад… ждёт, — хриплю я, и это единственное обещание, которое я когда-либо ему дам, то, о котором напоминаю ему каждый раз, когда мы остаёмся одни.

Его горло работает. Из него вырывается звук, наполовину вопрос, наполовину всхлип.

— Не… закончила, — я подплываю ближе. — Она.

Он пытается заговорить. Его горло сухое, потрескавшееся, слова скребутся наружу, как камни.

— Что… что ты такое?

— Холод, — говорю я. — Тень.

Я наклоняюсь ближе, моё лицо в нескольких сантиметрах от его. Он не может отвести взгляд. Я ему не позволю.

— Её.

Его дыхание сбивается. Всхлип поднимается в его груди, но не вырывается наружу. Он полон ими, сжат до предела, готов лопнуть, когда она вернётся.

Мои тени кормят его снами, пока он спит и пока бодрствует. Я придаю им форму, показывая её лицо в тысяче вариаций. Иногда она — та женщина, которую он помнит, сломанная, истекающая кровью, плачущая в том переулке. Иногда она — та женщина, которой стала, коронованная тенью, с глазами, полными горящих звёзд. В каждом сне она побеждает. В каждом сне он проигрывает.

Милость, которую я ему дарю, — это уверенность в его поражении.

Я отступаю, кружу вокруг него. Теневые цепи скрипят. Его вес смещается, и из горла вырывается тихий звук: боль, изнеможение, бесконечная жалоба его тела.

Винсенту всё ещё больно, несмотря на мои усилия сохранить ему жизнь и сознание.

Я останавливаюсь, и воздух вокруг меня холодает на десять градусов. Иней ползёт по разрушенному бетонному полу. Мои тени дёргают его суставы ещё сильнее.

Теперь ему по-настоящему больно.

Я улыбаюсь, трещина во тьме, проблеск чего-то огромного и голодного.

Беззвучные слёзы текут по его лицу. Я ловлю одну кончиком пальца и подношу ко рту.

На вкус как насильник.

Я кричу своё недовольство в основание дома, и вниз сыплются пыль и обломки.

— Гори. Гори. Гори, — я расту с каждым словом, тени вокруг густеют. — Здесь. Сейчас. Гори.

Жар расцветает под его кожей, невидимый, но я чувствую его. Винсент задыхается, пытается отдёрнуться от ничего, но теневые цепи держат его крепко.

Жар нарастает. Пот выступает у него на лбу, стекает по вискам. Его дыхание становится быстрее, мельче.

Потом он кричит, сырым, рвущимся звуком, который отскакивает от стен. Он бьётся в теневых цепях, извивается, пытаясь сбежать от огня, который существует только в его собственном разуме.

— Хватит, — умоляет он. — Пожалуйста. Хватит.

Я не позволяю им остановиться ещё очень долго.

Потом, наконец, жар исчезает. Призрачное пламя гаснет и умирает, а он остаётся задыхающимся, дрожащим, целым, но разбитым.

Я подплываю ближе и кладу руку ему на грудь, поверх сердца. Оно колотится о мою ладонь, как пойманная птица.

Он обмякает в теневых цепях, рыдая, а я отступаю в угол, где тени гуще всего. Я буду ждать. Я хорошо умею ждать. Я ждал её дольше, чем он способен представить.

И когда она вернётся, я буду здесь.

Готовый к большему.

СЕРА

Моя очередь.

Винсент находится в моём подвале уже почти двое полных суток, и я проявила более чем достаточно терпения.

Спичка вспыхивает в моей руке, серой и жаром, и я подношу её к кончику сигары, пока табак не схватывается, не начинает тлеть и гореть. Я затягиваюсь и тут же жалею об этом. Вкус горький и резкий, он липнет к языку.

А запах… Запах возвращает меня в ту ночь.

Но мне нужны плохие воспоминания, чтобы сделать то, что я собираюсь сделать.

Мои собственные шрамы покалывает. Те, что на спине, на бёдрах, на животе, на нижней стороне груди. В форме сигары, вдавленные в мою кожу рукой Винсента, пока он говорил мне, что я ничто, в том переулке в Канзас-Сити. Сейчас они пульсируют фантомным жаром, словно узнают ритуал, разворачивающийся вокруг них.

Некоторые из этих шрамов были вырезаны, изменены ножом Джеймса и превращены в маленькие сердечки, отпечатавшиеся на моей коже. Насилие, отлитое в любовь, отнятие, превращённое в дар.

Я выдыхаю, и серый шлейф дыма плывёт по подвалу.

Винсент смотрит на меня из своих теневых цепей. Глаза у него красные, опухшие, зрачки расширены от страха. Он висит, как туша в мясной лавке, ожидая последнего разреза.

Но это новое.

Это моё.

И я не стану торопиться.

Я держу сигару между пальцами, изучая уголёк на её кончике. Он светится, как маленькая зловещая звезда. Дым вьётся вверх, тонкий и серый, и я смотрю, как он поднимается, пока не растворяется в тенях наверху.

— Продолжим, — говорю я. — Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сначала?

— Это что-нибудь изменит? — хрипит Винсент.

— Здесь? Совсем нет, но, возможно, поможет тебе там, куда ты отправишься дальше.

Он молчит, только смотрит на меня.

Я передаю сигару Эдди. Его пальцы касаются моих, когда он берёт её, и я чувствую его тепло, его устойчивость. Он не отшатывается от того, что мы собираемся сделать. Он со мной во всех возможных смыслах.

Я поворачиваюсь к столу, где ждёт страпон.

Чёрная кожа, пряжки, ремни. Я провожу по ним пальцами, ощущая фактуру, податливость. Гигантский дилдо лежит рядом, тот самый чёрный, метровый, который я получила на девятнадцатый день рождения, тот самый, который Папочка высунул из вентиляции в моей спальне, когда ещё не был полностью сформирован, и которым я трахала себя. Частью его, по крайней мере.

Он тяжёлый, когда я поднимаю его, оружие, замаскированное под игрушку. Я точно знаю, каким будет ощущение, когда он войдёт в Винсента.

Я влезаю в страпон. Кожа ложится на мои бёдра, и я туже затягиваю ремни, защёлкивая пряжки на месте. Вес дилдо тянет вперёд, противовес моему собственному телу, словно второй позвоночник. Я поправляю его, задаю угол, убеждаюсь, что он закреплён.

Когда поднимаю взгляд, все глаза в комнате прикованы ко мне.

Джеймс прислоняется к стене, скрестив руки на груди, его улыбка — лезвие. Он ждал этого, буквально вибрируя от предвкушения. Его руки подёргиваются по бокам, одна уже сжимает нож.

Эдди стоит у верстака, всё ещё держа сигару в руке, взгляд у него тёмный.

Папочка — тень, обвивающаяся вокруг меня, терпеливо наблюдающая, его присутствие давит на мою кожу. Я чувствую его в воздухе, которым дышу, в биении собственного сердца.

Винсент начинает плакать.

— Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сейчас? — спрашиваю я его.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, я сделаю всё что угодно.

— Ты уже сделал всё, — говорю я. — А это квитанция.

Я жду, что он скажет ещё что-нибудь или попытается дать задний ход, чтобы выбраться из этого, но он продолжает всхлипывать.

Забираю сигару у Эдди, и её кончик светится красным, голодным. Я иду к Винсенту, дилдо покачивается с каждым шагом, маятник, отсчитывающий время до нуля. Он пытается извиваться, отодвинуться, но ему некуда деваться. Теневые цепи держат его раскрытым, распятым и уязвимым. Руки вытянуты над головой, ноги разведены в стороны.

Я останавливаюсь перед ним, снова затягиваюсь сигарой, задерживаю дым в лёгких и чувствую, как он жжёт. Потом наклоняюсь и выдыхаю дым ему в лицо. Он кашляет, давится, глаза слезятся.

— Помнишь, как ты говорил, что я ничто, пока насиловал меня? — спрашиваю я. — Я и сейчас ничто?

Подношу сигару к его груди и вдавливаю уголёк в кожу чуть ниже ключицы.

Звук, который он издаёт, — не человеческий. Это влажный, рвущийся вой, который заполняет подвал и отскакивает от стен. Поднимается запах горелой плоти, сладкий и едкий, и я держу сигару там, считая до пяти, наблюдая, как кожа чернеет, вздувается волдырём и расходится. Края ожога загибаются внутрь, белые и сырые.