— Я знаю, что он такое, — её голос опускается в тот холодный, ровный регистр, который означает, что говорит Королева. — Я всегда знала, что он такое.

— Айе, но знать и охотиться — разные вещи. Ты никогда раньше не охотилась на человека, Молитва. Не так. Не с намерением покончить с ним.

Эдди медленно кивает.

— Он прав. Мы не можем рисковать и всё испортить. Если он уйдёт, если Азраэль не сможет его найти, мы проведём остаток жизни, оглядываясь через плечо и ожидая, когда он вернётся.

— Тогда мы не испортим, — челюсть Серы напрягается.

— Нет, — отпускаю её руку, отступаю и смотрю на них обоих. — Именно поэтому вы должны позволить мне пойти и найти его.

— Почему ты? — склоняет голову Эдди.

— Я знаю людей, которые должны мне услуги. У этих людей есть камеры в небе, которых не должно существовать, но они существуют и могут помочь нам засечь этого ёбаного урода.

Наполненные тенями глаза Молитвы сужаются.

— Что за люди? О чём ты говоришь, Джеймс?

Вот эта часть, о которой я не говорю, если только мне вдруг не захочется хорошего такого допроса с водой. Часть, которая живёт в шкафу под лестницей вместе с мамиными туфлями, кулаками моего папаши и всеми остальными тёмными вещами, которые я сделал и видел.

Но если мы это делаем, если охотимся на шерифа с намерением покончить с ним и выйти сухими из воды, им нужно знать, какимКулаком я являюсь на самом деле.

— Я контрактник, — говорю я. — Не тот, что строит дома. А тот, которому звонят в три утра и присылают досье без обратного адреса, с крупной суммой внизу, которая потом падает на мой банковский счёт. Тот, кто работает на агентства с тремя буквами и бюджетами, которых на бумаге не существует.

— Чёрные операции, — замирает Эдди.

— Что-то вроде. Вне протокола. Задания, на которых никто не хочет оставлять свои отпечатки, — я встречаюсь с ним взглядом. — Высокоценные цели. Такие вещи, из-за которых юристы, политики и мировые лидеры не спят по ночам, и которые почти никогда не попадают в новости.

— Ты профессиональный убийца, — голос Молитвы тихий, любопытный, не испуганный.

Это меня не удивляет. Она женщина, которая продала душу демону и трахалась с нами троими кучей на полу в собственной гостиной. Моя жизнь по сравнению с этим — почти милая безделица.

— Айе, и я хорош в этом, — говорю я. — Я просыпаюсь с мыслями о следующей работе, следующей цели, следующем разе, когда смогу уложить мужчину и смотреть, как в нём гаснет свет. Меня знают как Зверя, а Зверю плевать, кому причинять боль.

Сера делает шаг вперёд и целует меня жёстко, коротко и собственнически.

— Теперь ты мой зверь.

— Айе. Так и есть, — ухмыляюсь я.

Эдди прочищает горло.

— Как ты попал в бизнес, где людей убивают за деньги?

— Паб в Белфасте, — говорю ему. — Всегда какое-нибудь такое место, айе? Ко мне подошёл тип в костюме, и я сразу понял, что трахнуть меня он не хочет. Он спросил, хочу ли я сделать что-нибудь хорошее. Я сказал, что соглашусь на полезное. MI5 понравилось, как я считываю комнату. ЦРУ понравилось, как я исчезаю. ФБР понравилась моя эффективность. А мне нравились цифры в переводах и то, как мои руки переставали дрожать, когда я отправлял в землю мужчин, которые заслужили это трижды.

— Значит, думаешь, сможешь его найти? — спрашивает Эдди.

— Айе.

— Хорошо, — он смотрит на меня, и в его глазах есть уважение, которого раньше не было. — Тогда поехали.

Я киваю. У меня в контактах есть горстка святых, и ни один из них не святой. Я набираю первого и начинаю планировать убийство.

Ответ приходит меньше чем через два часа, пока Сера спит на диване, а Папочка сторожит её.

Я открываю текущее местоположение Винсента на телефоне и ухмыляюсь, не потому что оказался прав и он прячется в церкви, а потому что это будет грёбаная детская игра.

Собор Богоматери Скорбящей — готический собор эпохи Возрождения, который медленно умирает уже пятьдесят лет: паства редеет с каждыми похоронами, пока не остаётся ничего, кроме камня, витражей и дыры в форме Бога там, где раньше жила вера. Здание стоит на угловом участке, окружённое кованой оградой, в которой ржавчины больше, чем железа, с маленьким кладбищем сзади.

Я также открываю до омерзения чёткую фотографию Винсента, входящего в церковь ранее этой ночью, с библией под мышкой, с лицом, сложенным в такое идеально благочестивое выражение, что у меня зубы сводит.

Эдди подходит взглянуть через моё плечо. Он кивает, и в этом нет осуждения, только оценка. Старый Эдди, возможно, имел бы мнение насчёт законности моей информации. Этот Эдди просто хочет знать, надёжная ли информация.

Этот Эдди мне нравится больше.

— Я знаю Собор Богоматери Скорбящей, — говорит он. — Старое здание, каменная кладка, минимальная охрана. Главный вход на Пятой улице, боковой вход со стороны переулка, доступ в подвал через наружную лестницу. Отец Нолан живёт над церковным офисом.

— Вот здесь я спрашиваю, уверен ли ты, Разум? Потому что как только мы окажемся внутри, как только возьмёмся за это, назад уже ничего не откатить. Никакого ареста, никаких зачитываний прав, никакой надлежащей процедуры. Мы идём туда, чтобы покончить с ним, твоим бывшим начальником, бывшим копом, так же, как покончили с Алым Палачом, и если ты не сможешь этого сделать, если в тебе ещё осталось достаточно копа, чтобы замешкаться, скажи сейчас.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, угольки и тени мерцают поверх синевы его глаз.

— Он дважды выстрелил в меня и оставил истекать кровью на парковке. Он изнасиловал Серу, разрушил её жизнь и носил свой значок так, будто тот давал ему на это право. Он убил собственную жену, чтобы замести следы. Так что да, я уверен.

Голос, который это произносит, не голос детектива. Это голос из тьмы, и он холоден.

— Айе, — говорю я. — Пойду разбужу Молитву.

Я нежно целую её, пробуждая, и эти прекрасные глаза находят мои.

— Пора ехать. У меня есть его местоположение. Ты держишься за мной, если я не скажу иначе, — говорю ей. — Ты не неуязвима только потому, что Папочка любит тебя. Ты драгоценная. Я люблю драгоценные вещи. Я их храню.

Она приподнимается, зубы скользят по моей нижней губе, благословение в форме укуса.

— Тогда храни меня.

Я целую её в ответ, как клятву, ради которой намерен убивать.

В четыре утра мы стоим снаружи Собора Богоматери Скорбящей, одетые в чёрное, вооружённые и готовые совершить такой грех, за который тебе полагается особое место в любом Аду, что ждёт впереди.

СЕРА

Церковь не хочет, чтобы мы даже близко к ней подходили.

Я чувствую это ещё до того, как мы подъезжаем к ней в фургоне Джеймса. Это похоже на давление, — не грубая силовая стена Печати Растворения, а нечто более тонкое, вплетённое в саму землю под моими ногами. Оно гудит на частоте, которую мои кости узнают, даже если мозг не может её назвать, и это узнавание приходит с одним-единственным, безошибочным посланием:

Вам здесь не рады.

Папочка сталкивается с этим первым.

Его тени, которые текли вокруг нас, как чёрная река, собирались в сточных канавах, взбирались по стенам и поглощали уличные фонари, врезаются во что-то невидимое у края церковной территории и отшатываются. Тьма резко отдёргивается назад, словно руку дёрнули от раскалённой плиты, щупальца хлещут и сворачиваются сами в себя.

Звук, который издаёт Азраэль, вовсе не звук. Это вибрация в моей грудине, басовая нота ниже предела слуха. Нечто древнее и яростное сталкивается с чем-то столь же древним, которому плевать на ярость.

Его угольные глаза на одно мгновение вспыхивают жаром магмы, затем тускнеют. Тени отступают к тротуару и там бурлят, взбудораженные.

— Освящённая, — хрипит он.

— Дай мне попробовать, здоровяк, — говорит Джеймс.

Он шагает вперёд, но его шаг сбивается, полушаг превращает движение вперёд в неуверенность. Его обёрнутые тенями руки сжимаются по бокам. Тёмная материя, которую Папочка вплёл в его раны, в кости, мерцает, как свеча на сквозняке.