Вот тогда она прекраснее всего.

Я прижимаю большой палец к стеклу поверх её изображения — благословение, которого она не может почувствовать.

— Сделано, Молитва, — шепчу я. — Ты никогда не узнаешь, какую цену я заплатил за чистые руки.

И я не про кровь. Я про сдержанность. Я про мужчину со скучным именем, который спокойно дышит в своей постели наверху, потому что Молитва сказала: «тела шумят». Потому что она попросила точность вместо насилия. Потому что сегодня ночью я позволил плохой вещи сохранить своё лицо и всё равно согнул мир под её волю.

Это труднее, чем убить, понимаешь. Любой ублюдок может махнуть кулаком. Нужна любовь, чтобы его удержать.

— Спи, пока можешь, придурок, — говорю я ночи, имея в виду мужчину в доме, который только что покинул. — Завтра будет жарко.

СЕРА

Едва проходит пять секунд после того, как я возвращаюсь домой с работы, как кто-то стучит в мою входную дверь. Три резких удара прорезают низкое гудение холодильника и далёкий шёпот присутствия Теневого Папочки в вентиляции, потом в трубах, потом в стенах.

Это точно не Джеймс, который стучит всего один раз, зато громко. Алый Палач решил дерзко вернуться, даже с частным детективом, которого Эдди нанял присматривать за мной, припаркованным прямо перед домом?

Сомнительно.

Затаив дыхание, я иду к двери. Лампа на крыльце не горит, потому что всё ещё сломана. Через глазок я вижу Эдди: он стоит в слабом лунном свете, его мрачное лицо плохого парня вырезано резкими плоскостями тени. Осанка жёсткая, плечи скованы, эмоции сдержаны, как скороварка, готовая сорвать крышку одной лишь зажатой до предела волей.

Я отпираю дверь и открываю её.

— Нам нужно поговорить.

Он заходит внутрь, запах свежих листьев и холодного ночного воздуха цепляется за его чёрную кожаную куртку.

Он осматривает тусклый коридор в поисках Теневого Папочки или кого угодно ещё, кого сочтёт угрозой, а потом переводит на меня напряжённый взгляд. Пряди его тёмных волос падают на один голубой глаз, пока он смотрит на меня.

Я закрываю за ним дверь с контролируемым щелчком.

— Уже за полночь. Я как раз собиралась ложиться.

— Ну, ты не спишь, — его взгляд скользит по мне и цепляется за метку на моей шее. — Это не подождёт.

Я прислоняюсь к двери, скрещивая руки. Движение натягивает тонкую хлопковую рабочую рубашку у меня на груди.

Его глаза на долю секунды отслеживают это, прежде чем резко вернуться к моему лицу.

— Тогда говори, — велю я.

Он делает вдох.

— Вся эта история с Джеймсом.

— Какая именно вся история с Джеймсом, Эдди? — приподнимаю я бровь.

— Ты играешь с огнём. Позволяешь ему втягивать тебя в его… хаос, — он выплёвывает это слово. — Камеры? Тебя это не беспокоит? Взлом дома этого типа Девлина сегодня ночью? Подбрасывание улик? Господи, Сера. Я детектив. Я не должен знать, что это дерьмо происходит.

— Мужчинам постоянно сходит с рук, когда они избивают своих жён и девушек. Мы просто проследим, чтобы этот заплатил.

— Став судьёй, присяжными и… кем? Палачом? — его челюсть напрягается. — Ты думаешь, Джеймс остановится на подброшенных уликах? Потому что, мать твою, очень похоже, что он подарил тебе отрубленную кисть Фарли как какой-то извращённый подарок.

Я думаю о мёртвом теле Рика в уборной «Gas N' Go». О руках Джеймса, скользких от крови, сжимающих мои бёдра. О сыром, первобытном заявлении прав. О том, как насилие перетекло в секс, став неотличимым от него.

— Джеймс добивается результата, — говорю я. — Он сделает то, что я скажу. Он уже доказал свою преданность.

— Преданность? — Эдди делает шаг ближе и убирает волосы с глаз. Сдержанная ярость исходит от него почти физическим жаром. — Он хищник, Сера. Он заворачивает это в преданность, в защиту, но он тебя поглотит. Утащит вниз, во тьму, вместе с собой. Я кое-что раскопал, и «Джеймса» даже не существует. Он дым. Он прикрывает только себя, и он тебя использует.

Теперь он близко. Достаточно близко, чтобы я видела золотые искры в его голубых глазах, напряжённые морщинки у рта. Достаточно близко, чтобы чувствовать, как в нём вибрирует злость. Его слова жалят. Не потому, что они полностью ошибочны. А потому, что они скребут по той части меня, которая жаждет тьмы, предлагаемой Джеймсом, по той части, которая уже запятнана.

— Ты правда думаешь, что используешь его? — давит Эдди, его голос низкий и настойчивый. — Думаешь, ты всё контролируешь? Он играет тобой, Сера. Использует твою боль, твою ярость, чтобы оправдывать собственное насилие. А ты ему позволяешь. Ты становишься…

— Становлюсь кем, детектив? — мой голос — шёпот, острый как бритва. — Одной изних? Одним из плохих парней?

Слова повисают в воздухе, обвинение и подтверждение одновременно.

Что-то мелькает у него в глазах. Страх? За меня? Или за себя?

— Да, — отвечает он.

Я отталкиваюсь от двери, и один шаг прижимает меня вплотную к нему. Его тело напряжено, собрано в пружину и излучает жар.

— Ты всё повторяешь себе, что пытаешься меня спасти, — моё дыхание шёпотом касается его губ. — Благородный детектив, ведущий праведную борьбу. Защищающий невинных, — поднимаю руку, почти касаясь его груди. — Но ты лжёшь.

Его дыхание сбивается. Его глаза прикованы к моим, голубые омуты отражают тусклый свет коридора и что-то более глубокое, голодное.

— Ты здесь не для того, чтобы спасти меня, Эдди, — мой голос опускается ниже, становится холоднее. — Ты здесь, чтобы смотреть. Увидеть, как далеко я зайду. Как глубоко я буду гореть, — провожу кончиком пальца по центру его груди. — Ты ждёшь разрешения, ждёшь, позволю ли я тебе коснуться пламени.

Его контроль истончается. Я вижу это по пульсу, бьющемуся у него в горле, по тому, как его руки сжимаются по бокам. Он не отступает. Он подаётся ближе, притянутый к инферно, которого, как он утверждает, боится.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашиваю я, склоняя голову. — Гореть вместе со мной?

Его ответ — в рваном вдохе, в жаре, льющемся от него. Его взгляд падает на мой рот.

Испытание задано.

Я преодолеваю последний сантиметр.

Я врезаюсь ртом в его рот, требованием грубым, голодным, подпитанным напряжением, гудящим между нами. Эдди низко стонет в горло, звук капитуляции и нужды. Его руки сжимают мои бёдра, притягивая плотнее к себе.

Поцелуй углубляется, становится жестоким. Наши зубы сталкиваются. Наши языки сражаются. Это меньше похоже на близость, чем на бой — борьбу за доминирование, которую ведут губами, дыханием и грубой силой, оставляющей синяки.

Я первой разрываю поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть ошеломлённый голод в его глазах. Его зрачки расширены, поглощают золотые искры. Губы припухли, влажные от моих. Я провожу большим пальцем по нижней.

— Наружу, — приказываю я, голос хриплый от намерения.

Мой Теневой Папочка ведёт себя хорошо, собравшаяся темнота в коридоре, которая всегда наблюдает, но улица — наше с детективом место. Место, где я могу доказать ему, как далеко во тьму он способен зайти.

И я знаю, что он жаждет этой тьмы, потому что именно он ведёт меня через входную дверь. Шершавое дерево перил впивается мне в поясницу, когда Эдди прижимает меня к ним. Его тело запирает меня в клетке, жар исходит из-под его одежды.

— Не волнуйся, — рычит он. — Я отправил частного детектива домой.

— Как будто мне не плевать, — смеюсь я.

Его рот снова находит мой, теперь уже отчаянный. Его руки везде: путаются в моих волосах, скользят по бокам, сжимают мою задницу, чтобы прижать меня к твёрдому бугру его эрекции, натянутой под джинсами.

Трение электрическое, разряд прямо в самую сердцевину. Я выгибаюсь к нему в безмолвном требовании.

Он понимает. Его пальцы тянутся к пуговице на моих рабочих брюках. Молния с шорохом ползёт вниз, и холодный ночной воздух касается моей кожи. Его рука скользит под тонкую ткань моих трусиков, находит меня мокрой и жаждущей. Он снова стонет, звук сырой, а его пальцы гладят, кружат, вдавливаются глубже — всё, что мне нужно от него, и именно так, как надо.