Я держу его на ладони ещё мгновение, и его вес что-то осаживает у меня в груди. Вот как выглядит любовь, когда она моя и я могу её отдать. Не цветы. Не сладкие слова. А тихое устранение препятствий, переписывание чужой истории, чтобыеё история могла дышать.

— Для тебя, Молитва, — бормочу я, и слова затуманивают холодный воздух в задней части фургона. — Сегодня по-твоему.

Она, правда, ненавидела расставаться со своим подарком, но я пообещал ей ещё отрубленных частей, по одной на каждый день недели, если это сделает её счастливой.

— Айе, — сказала она с маленькой улыбкой, и моё сердце почувствовало это куда сильнее, чем если бы она сказала «да».

Одно слово от моей Молитвы почти поставило меня на колени.

Я глушу двигатель за три улицы и остаток пути иду пешком, руки в карманах, плечи расслаблены, несмотря на вес набора в рюкзаке. Просто ещё один парень вышел прогуляться ночью, смотреть не на что. Луна — тонкая усмешка в небе, такая же, как моя.

Эта часть Уичито — сплошная безликая американская бежевость: одинаковые домики с крыльцами, флагами и мусорными баками, вытащенными к бордюру. Район из тех, где люди не лезут не в своё дело, пока не завоют сирены, а потом вдруг каждый становится свидетелем.

Вот он. Девлин. Короткое, ничем не примечательное имя на почтовом ящике. То самое имя, которое избитая девушка с пластырями, спрятанными в рукавах, прошептала Сере. Скучное имя, опасный мужчина. Так всегда и бывает, разве нет? Монстры не заявляют о себе рогами и вилами. Они улыбаются тебе и включают обаяние, прежде чем пройтись кувалдой по твоей душе.

Я растворяюсь в темноте и позволяю дому рассказать мне свою историю. Какие комнаты дышат, какие окна потеют, на каких полах больше всего теней, интервалы между проезжающими машинами. Бродячий кот патрулирует живую изгородь рядом с домом и ссыт на неё так, будто владеет всем миром.

Когда он сваливает, я подбираюсь ближе. Из открытого окна наверху бормочет телевизор — какой-то ситком с закадровым смехом. Я считаю паузы между консервированными смешками, ритм аудитории, которой там нет.

Когда я двигаюсь к задней части дома, всё проходит призрачно-гладко: через забор мягко, как шёлк, через сад — ни хруста. Трава пятнистая и полумёртвая. Упавшее дерево прижимается к ржавому барбекю у двери. Задний фонарь не горит, значит, этот тип Девлин небрежен. Они всегда такие, пока не грянет выстрел.

Покачать тут, покачать там — и задняя дверь издаёт тихий вздох, когда открывается.

Внутри пахнет застарелым дымом и чем-то, что слишком старается притвориться лимонным ароматом. Почта сложена на столе рядом с листовкой церковной лотереи «Мы спасём вас!». Я останавливаюсь, чтобы запомнить дату, время и место, потому что не могу отрицать свою любовь к лотереям. Может, загляну, брошу десятку, посмотрю, что за люди считают, будто этого ублюдка стоит спасать.

Я медленно вдыхаю воздух, измеряю его. Затем раскладываю ложь, которую нам нужно заставить мир проглотить.

Мы не обсуждали, куда положить кисть Фарли, так что я немного осматриваюсь. Не в морозилку — слишком очевидно. Куда-нибудь, что споёт нужный нам гимн ровно на том куплете, который мы выберем.

Наконец я нахожу идеальное место. В гараже стоит почти пустой ящик для инструментов, задвинутый под верстак, покрытый пылью. Место из тех, которое торопящийся мужчина мог бы счесть хитрым. Место из тех, которое детективы обожают «обнаруживать», когда уже что-то подозревают, а подозревать они начнут достаточно скоро.

Я работаю быстро и чисто, закрепляя запечатанный свёрток именно так, как нужно. Сцена оседает, словно всегда была здесь, словно сама гравитация притянула её на место.

Дальше — шёпот истории, другие призраки, которых не увидишь, если не знаешь, как смотреть. Чек, засунутый под другой чек на столе, из места, где Фарли раньше пил. Это мой чек, оплаченный наличными, но никому не обязательно это знать. Кровь Фарли по всей рубашке, в которой я был, когда забирал у него кисть, теперь в корзине для стирки Девлина.

Она у меня только благодаря какому-то безумному везению — нашёл в пакете для сожжения, который забыл сжечь.

Теперь полиция увидит ровно то, что мы хотим, чтобы она увидела. Мужчину, который запаниковал. Мужчину, который пытался что-то спрятать. Мужчину с секретами.

Наверху телевизор продолжает смеяться. Я представляю его без единой заботы на свете: носки на ногах, пульт в руке, другая рука в штанах, жена или девушка в отключке рядом, со шрамами на сердце глубже, чем те, что на теле.

Монстр гремит в своей клетке, хочет подняться наверх, хочет заставить его понять, каково это — быть маленьким и напуганным.

Не сегодня.

У меня ноет челюсть. Я проглатываю шум внутри себя и заставляю комнату снова научить меня спокойствию.

На каминной полке в гостиной я нахожу семейное фото. Пара в воскресных нарядах, его улыбка слишком широкая, а рука на плече выглядит как знак собственности. Фотография из тех, что раньше висели на холодильниках в моём прошлом — прямо перед тем, как начинались крики. У моего папаши была такая же улыбка. Такая же хватка.

Что-то внутри меня скалит зубы.

— Думаешь, ты тут вроде как святой, айе? — бормочу я стеклу. — А ты всего лишь святой мудозвон.

Мне хочется разбить его. Хочется втолочь стекло ему в дёсны и спросить, насколько святым он себя чувствует. Но это старый гимн. Я лишь едва касаюсь деревянной рамки большим пальцем в перчатке, легчайшим движением, почти ничем, шёпотом. Контроль, не бойня.

Я делаю последний круг по дому, как человек хлопает себя по карманам перед выходом из паба. Телефон, ключи, бумажник. Улики, история, выход.

Затем дом без лишнего шума отдаёт меня обратно ночи.

Тьма складывается вокруг меня, будто ждала, но нормально вдохнуть я позволяю себе только через улицу, когда где-то неподалёку по рельсам стонет поздний поезд. Монстр внутри меня бьётся головой о кость, скучая и голодая по удару, убийству или траху.

Не сегодня, приятель. Сегодня вечером мы джентльмены.

Я скольжу в фургон, отрезаю мир дверью, и перчатки, маска и бахилы отправляются в пакет для сожжения. Всё на своих местах, всё учтено. Я пользуюсь антисептиком для рук, хотя на руках ничего нет, тру их друг о друга, пока кожа не начинает скрипеть. Суеверие — это ведь просто оценка рисков, айе? Просто здравый смысл, переодетый в ритуал.

Затем я открываю ноутбук, и мои маленькие незаконные окошки в «Gas N' Go» оживают. Всего три трансляции по заправке. Одна широкая — на парковку, где в машине сидит незнакомец, парень, нанятый детективом, чтобы присматривать за нашей Молитвой. Я заметил его раньше, отметил его перекуры, то, как он наклоняет голову, когда ему скучно. Он не угроза. Просто ещё одна пара глаз, чтобы защитить её.

Одна трансляция — в глубине подсобки, и ещё одна — сбоку здания, под ленивым низким углом, который захватывает местечко, где Молитва прислоняется, когда у неё болит спина.

Вот она, руки упёрты за спиной в стойку, на губах маленькая улыбка, которая обманывает людей, заставляя думать, будто она мягкая. Мой взгляд скользит к синяку, распускающемуся у неё на шее там, где её достали теневые зубы. Метки, которые оставил не я, и это прекрасно, и это меня корёжит.

Часть меня хочет заменить их своими. Часть меня хочет добавить свои рядом, чтобы она была покрыта притязаниями, любовью, которая оставляет доказательства, чтобы она никогда не забывала, что ей поклоняются.

Наверное, я буду её делить, пока она остаётся моей Молитвой.

— Ох, только посмотри на себя, — говорю я, и идиотская улыбка тянет мне рот. — Ты богиня разрушения.

Она тянется за ручкой, не глядя, и прокручивает её в пальцах, и, клянусь, что-то святое вспыхивает у меня в рёбрах. Пара придурков забредает за чипсами, и она надевает то лицо для обслуживания клиентов, которое я ненавижу. Я смотрю, пока они платят и сваливают, пока её рот не отстёгивается от притворной вежливости и не возвращается к настоящему.