Два связывания воюют внутри меня, постоянное напряжение. Печать пытается свести меня к ничто. Пакт Серы настаивает, чтобы я был чем-то.

Я становлюсь сильнее, но дом всё ещё держит меня.

Есть способы разрушить Печать Растворения, но все они подвергают Серу опасности, даже до того, как она предложила мне свою душу.

Если Печать разрушить неправильно, если связывания рухнут не в том порядке, отдача может разбить её так же легко, как освободит меня. Теперь же, поскольку её душа залог, обещанный и переплетённый с моей, неверно разорванная связь разорвёт её на части.

Так что я остаюсь терпеливым. Заперт, но больше не голодаю. Связан, но больше не один.

И сейчас я наблюдаю за ней сквозь стены, пока она меряет шагами гостиную, крепко сжимая телефон, ожидая вестей о своёмКулаке. Её глаза мерцают моей силой, тени танцуют в голубых радужках, на миг превращая их в чёрные.

Она становится чем-то иным.

Преображение прекрасно.

Но незавершённо.

И в этом опасность, о которой никто из нас не говорит вслух.

Чем бы я ни был, чем бы ни становилась она, демоном, Дьяволом, древней безымянной тварью, нас всё ещё можно уничтожить. Те же символы и слова, что связали меня, могут связать её. Те же ритуалы, что заточили меня в этом доме, могут заточить нас обоих. Священники ещё есть. Мудрецы. Люди, которые помнят старые пути, старые слова.

Если Алый Палач снимет достаточно слоёв, если посмотрит на неё достаточно острыми глазами, чтобы увидеть, чем она становится…

Он узнает, как её убить.

В конце концов, он уже бывал здесь раньше, в подвале с одной из своих жертв, в подвале, где находится Печать Растворения.

Эта мысль наполняет меня яростью, от которой трескаются половицы и раскалывается гипсокартон. Заставляет дом стонать, как корабль в шторм.

Она перестаёт мерить комнату шагами и смотрит в угол, где я свиваюсь, бесформенный, наблюдающий.

— Что такое, Папочка?

Я проявляюсь, не полностью, но достаточно, тень, которой придали грубые очертания.

— Здесь, — хриплю я.

Она подходит ко мне без колебаний и тянет руку. Её ладонь проходит сквозь край моей формы, холод встречает холод, и я уплотняюсь под её прикосновением, вытягивая силу из её присутствия, настоящий и твёрдый только для неё.

— Мы найдём его, — говорит она, имея в виду своегоКулака.

Я наклоняюсь ближе, позволяю своему дыханию, если у меня есть дыхание, призраком скользнуть по её лицу. Даю ей увидеть древний голод в моих глазах. Нечто, что может быть любовью, а может быть старше любви, но пожирает точно так же.

— Да, — обещаю я ей. — А потом убьём.

Она улыбается, и это не человеческая улыбка. Уже нет.

Тени в её глазах сгущаются и расползаются, и на миг она выглядит как я, нечто, едва удерживаемое внутри.

И хорошо, потому что человечность, это клетка. Представление. Маска.

Мы — то, что живёт под ней.

И мы голодны.

ЭДДИ

Звонок поступает по дороге к дому Серы. Нам всё ещё нужно понять, что делать с Джеймсом, как его найти, где вообще начинать искать.

Но имя Винсента вспыхивает на экране моего телефона, как угроза.

Я подумываю не отвечать, дать звонку уйти на голосовую почту. Но это лишь отсрочит неизбежное, а сейчас отсрочка может поставить мишень мне на спину.

— Кроу, — отвечаю я.

— Ко мне. Сейчас. Нам нужно поговорить, — голос Винсента короткий, сдержанный, но я слышу под ним острый, как бритва, край.

Он сбрасывает, прежде чем я успеваю ответить.

Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют. Потом съезжаю к обочине и какое-то время просто сижу там, стирая зубы в пыль.

Я быстро пишу Сере с одноразового телефона:

З

Её ответ приходит мгновенно:

Я знаю, она сходит с ума от тревоги. Я тоже. Я не слишком хорошо знаю Джеймса, но он слишком одержим Серой, чтобы просто взять и уйти.

К тому же я видел, в каком состоянии его фургон. Он в серьёзной беде.

Как и Винсент. И он это знает.

Район Винсента из тех, где газоны безупречно подстрижены, а секреты глубоко зарыты под изящным ландшафтным дизайном. Его дом стоит на углу, белый двухэтажный, с чёрными ставнями. Внутри горит каждая лампочка.

Я паркуюсь на подъездной дорожке за его чёрным внедорожником. Административный отпуск Винсента объявили сегодня утром, сначала нам в участке, на напряжённом, молчаливом брифинге, а позже прессе, в тщательно выверенных формулировках о «проводящемся расследовании обвинений в коррупции».

Его фундамент трещит.

Но раненый зверь опаснее всего.

По пути к крыльцу я не могу сдержать смешок, вспоминая, как Сера оставляла ему там горящие пакеты с собачьим дерьмом. Она усилила свои действия против него в десять раз.

Входная дверь открывается, прежде чем успеваю постучать, и я мгновенно делаю лицо пустым.

Винсент стоит в дверном проёме, подсвеченный сзади, всё ещё в выглаженных брюках и рубашке на пуговицах, несмотря на поздний час. Галстука нет, верхняя пуговица расстёгнута, единственная уступка давлению, под которым он находится. Лицо собрано, но я вижу напряжение в челюсти и лёгкую дрожь в руке, когда он жестом приглашает меня внутрь.

— Эдди. Спасибо, что приехал.

Формальность совершенно неуместна. Мы уже за пределами притворства.

Я молча вхожу в безупречный холл и оглядываюсь в поисках его жены. Не вижу её, не слышу, чтобы она двигалась где-то в доме. Она либо наверху прячется, либо ушла.

Винсент ведёт меня по коридору в свой кабинет. Тёмное дерево и кожа. Логово мужчины, построившего свою жизнь на власти и контроле. Его книжные полки заставлены юридическими текстами и мемуарами о реальных преступлениях. Махагоновый стол занимает половину комнаты. На барной тележке в углу, дорогой виски в хрустальных графинах.

Он не предлагает мне сесть, не наливает виски, просто разворачивается и смотрит на меня глазами, в которых не осталось ни капли цивилизованности.

— Административный отпуск, — напряжённо говорит он. — На время расследования. Ты знаешь, каково это, детектив. Не так давно я отстранил тебя. Так что ты понимаешь, каково это, когда всё, что ты построил, ставят под сомнение люди, которых там не было, которые не понимают, каких жертв требует поддержание порядка.

— Да, сэр, — я сохраняю нейтральный тон, потому что не знаю, что он хочет услышать, а неправильный ответ может быстро всё обострить.

Он бьёт ладонью по столу. Звук раскалывает комнату, как выстрел.

— Не надо мне этого грёбаного «сэр», Эдди. Я всё ещё шериф этого города. Всё ещё твой начальник. Они могут отстранить меня, расследовать меня, втоптать моё имя в грязь, но я не закончил. Даже близко нет.

Он меряет шагами комнату до окна, спина жёсткая, взгляд устремлён на безупречный газон и пустую улицу за ним.

Когда он снова говорит, его голос словно лёд поверх кипящей ярости.

— Я знаю о ней.

Желудок проваливается, но я не реагирую. Не могу реагировать.

— О ней? — сохраняю тон растерянным, отстранённым.

— Сера Вэйл. Или, лучше сказать, Пенелопа Сескени? — Винсент поворачивается, глаза сцепляются с моими с хищной сосредоточенностью. — Ты думал, я не сложу два и два? Судья Каллахан оказывается мёртв, а улики ведут ко мне. Фарли, мой друг, остаётся без кисти. И всё это происходит после того, как она приезжает в мой город.

Он пересекает комнату тремя длинными шагами и останавливается прямо передо мной. Близко. Слишком близко. Вторгается в моё пространство, проверяя мою реакцию.

— Ты её трахаешь, да? Или она трахает тебя. Так или иначе, ты выбрал сторону, детектив. И неправильную.

— Я понятия не имею, о ком или о чём вы говорите, — ложь выходит гладко, словно я отрабатывал её годами. Пульс остаётся ровным, дыхание спокойным. — Если у вас есть доказательства проступка с моей стороны, предъявите их официально. В противном случае этот разговор окончен.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он преграждает мне путь. Его рука выстреливает вперёд, хватая меня за плечо.