И сам контур неправильный. Он не такой чистый, в некоторых местах слишком бледный, там, где нажим был недостаточным, в других слишком тяжёлый, там, где ладонь давила сильнее, чтобы это компенсировать. Отпечаток большого пальца смазан, слегка сдвинут влево, словно рука сместилась во время нанесения.

Алый Палач никогда не смещался. Его отпечатки были точными, последовательными, надёжными, как отпечаток пальца, потому что, в каком-то смысле, именно этим они и были. Его идентификатор. Его авторство.

Этот отпечаток — подделка. Хорошая, если не знать, на что смотришь. Но я месяцами смотрел на настоящие, фотографировал их, измерял, изучал так, как изучаешь лицо того, на кого охотишься.

Это не он.

Осознание проходит сквозь меня, как ледяная вода. Я фотографирую отпечаток и добавляю измерительную шкалу, затем перехожу к лаку.

«Crimson Kiss». Верная марка, верный цвет. Тот самый специфический, агрессивный красный, что держится где-то между артериальной кровью и леденцом, цвет, который Уэбб выбрал, потому что для него он кричал фальшью, потому что это было самое громкое, самое кричащее заявление лжи, которое он мог нанести на руки мёртвой женщины.

Но нанесение неправильное. Алый Палач наносил несколько слоёв и намеренно заходил на кутикулы, позволял цвету вытекать за ногтевое ложе, словно тот пожирал палец, потому что в этом и был смысл. Излишек был посланием. Смотрите, какой фальшивой она была.

Здесь нанесение едва ли вообще можно назвать нанесением. Не больше двух пересекающихся слоёв, проведённых по центру каждого ногтя. Цвет робко держится в границах каждого ногтя, бледный и полупрозрачный там, где должен быть густым и агрессивным. Мазки кисти поспешные, нетерпеливые, — работа человека, который знает, как должен выглядеть итог, но не обладает ни терпением, ни навыком, чтобы его воспроизвести.

Я перехожу к телу. К порезам.

Блузка Эвелин расстёгнута, а под ней, на груди и животе, виднеется серия разрезов. Параллельные линии, на равном расстоянии друг от друга. На первый взгляд они совпадают с фирменной работой Алого Палача. Методичные, послойные разрезы, предназначенные для того, чтобы снимать кожу контролируемыми полосами.

На первый взгляд.

Глубина разрезов верная, но места неправильные. Алый Палач знал анатомию досконально благодаря пятнадцати годам ежедневной практики в качестве техника морга. Его разрезы следовали естественным линиям тела, плоскостям, путям наименьшего сопротивления. Они были эффективными, даже изящными, если вы сможете переварить это слово в таком контексте.

Эти разрезы борются с телом. Они пересекают мышечные волокна под неудобными углами. У двух из них рваные края, там, где лезвие зацепилось за ткань и его продавливали силой, а не вели. Расстояние между ними близко к схеме Алого Палача, но не точное. Где-то чуть слишком широкое, где-то чуть слишком узкое.

Это работа человека, который изучал фотографии. Возможно, фотографии с мест преступлений.

Тот, кто это сделал, не провёл годы, вскрывая мёртвых.

Я поднимаюсь, колени ноют после того, как я сидел на корточках. Холод в животе затвердел во что-то с острыми краями.

Это не Алый Палач.

Алый Палач мёртв, поглощён ножами, холодом и голодной тьмой, что живёт в доме Серы. Аллен Уэбб больше никогда не убьёт. Я знаю это с абсолютной уверенностью, потому что видел, как жизнь покинула его тело.

И Эвелин не подходит под профиль жертвы. Даже близко. Алый Палач выбирал женщин в процессе трансформации, женщин, которые заново изобрели себя, меняли имена, переезжали в другие города, сбрасывали старые кожи. Женщин, в процессе становления.

Эвелин Хэрроу была сотрудницей «Hallmark», которая каждый день парковалась на одном и том же месте и заказывала на обед один и тот же салат. Она не трансформировалась. Она терпела. Единственным новым поступком в её жизни было то, что три дня назад она подала на развод с мужчиной.

И именно поэтому она мертва.

Она знала вещи, а развод означает показания, раскрытие доказательств, адвокатов, задающих вопросы под присягой. Бракоразводный процесс дал бы ей все причины и все законные рамки, чтобы начать говорить.

Винсент не мог этого позволить. Поэтому он заставил её замолчать единственным способом, который понимает такой человек, как он. Заимствованная маска. Отпечаток ладони мертвеца. Идеальное прикрытие: серийный убийца, который всё ещё терроризирует город, забирает ещё одну жертву, и разве не трагично, что среди них оказалась собственная жена шерифа?

Я торопливо покидаю место преступления, дав Миллеру строгие указания удерживать сцену.

— Я удержу, и я… я уже позвонил Винсенту, — говорит он.

Я резко киваю и ухожу.

Когда добираюсь до участка, Винсент сидит в комнате отдыха, окружённый помощниками шерифа. Поскольку он отстранён, на нём гражданская одежда, но его отстранение и обвинения против него, должно быть, ничего не значат для тех, кто кружит вокруг него, как вокруг Бога.

Он сидит на пластиковом стуле, локти на коленях, лицо в ладонях. Поза опустошённости. Двое помощников держат руки у него на плечах. Кто-то принёс ему бутылку воды, она стоит нетронутой на столе рядом с коробкой салфеток.

Он поднимает взгляд, когда я вхожу, его глаза красные. Челюсть сжата с той особой напряжённостью человека, который держит себя в руках одной лишь силой воли.

Это лучшее представление, которое я когда-либо видел.

— Эдди, — его голос ломается на моём имени. — Я только что услышал новости. Эвелин. Это был Алый Палач?

— Мы всё ещё обрабатываем место преступления, — мой голос ровный, нейтральный, тот профессиональный тон, которым я пользовался годами и который теперь служит цели, которой я никогда не ожидал. — Соболезную вашей утрате, шериф.

Он кивает, и по его лицу текут настоящие слёзы.

Помощники неловко переминаются, стена синего сочувствия.

— Я буду держать вас в курсе, — говорю я ему.

— Алый Палач, — говорит он, поднимая взгляд. — Это должен быть он. Вы должны его найти.

Его глаза встречаются с моими, и на долю секунды, настолько короткую, что я мог бы счесть это воображением, если бы не искал именно этого, за горем что-то шевелится. Что-то холодное. Что-то расчётливое. Хищник проверяет, поверили ли в ловушку.

Затем это исчезает, сменяясь сломленным мужем, скорбящим вдовцом, трагическим шерифом, который требует сочувствия.

Я выхожу из участка и сажусь в машину, чтобы всё переварить.

Атмосфера меняется, сочувствие стягивается вокруг Винсента, как защитная мембрана. К полудню завтрашнего дня история уже будет закреплена: жена отстранённого шерифа, убита серийным убийцей, терроризирующим их город, пока департамент был слишком занят расследованием «безосновательных» обвинений, чтобы защитить её. Люди смягчат своё мнение о нём.

Посмотрите, как он горюет по жене! Он не может быть таким уж плохим. Может, закон должен быть к нему мягче, даже если его и обвиняют во всяких ужасных вещах.

Винсент станет трагическим героем. Начнутся бдения. Пожертвования польются рекой. Возмущение против него испарится в жаре общественного сочувствия.

Он убил свою жену и превратил её смерть в броню.

И я не могу это доказать. Пока нет. Не с тем, что у меня есть. Несоответствия в постановке убедительны для эксперта, но для присяжных это косвенные улики. Отсутствие анатомической точности в разрезах указывает на неспециалиста, но «указывает» не значит «доказывает».

Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он оступился. Мне нужно, чтобы он сказал что-то, сделал что-то, выдалчто-то, что нельзя будет списать на горе, совпадение или правдоподобное отрицание, которое он всю карьеру доводил до совершенства.

Мне нужно позвонить Сере. И мне нужно её увидеть, но сначала я заезжаю в «Burger King» и заказываю достаточно на троих, поскольку Дьяволы не едят.

Когда я звоню ей с одноразового телефона, она отвечает на втором гудке.

— Эвелин Хэрроу мертва. Убита. Всё поставлено так, чтобы выглядело как дело Алого Палача.