— Кто-то позвонил в участок и сообщил о попытке похищения по этому адресу, — говорит Эдди. — Анонимная наводка. Сера, что происходит?

— Айе, анонимом был я, — говорит Джеймс, кивая детективу. — Нашу девчонку чуть не утащили.

Нашу девчонку… Значит, Джеймс знает обо мне и детективе. Хотя подождите, конечно знает. У него стоят камеры снаружи моего дома, и он наблюдает, как меня чуть не похищают или не убивают, так что, очевидно, он видел, как мы с Эдди трахаемся на крыльце, ведь внутри дома мы не можем делать это из-за Теневого Папочки.

Но Джеймса это, похоже, ничуть не задевает, когда он забирает у меня свой планшет и передаёт его Эдди.

А вот Теневого Папочку задевает. Коридор стонет. Тени густеют, сливаются воедино, его ревнивая ярость питает его силой. Я чувствую его властную ярость как живое существо, обвивающееся вокруг моего горла.

«Моя. МОЯ», — эхом отдаётся у меня в черепе.

— Папочка, прекрати, — приказываю ему, ловя расширенные взгляды двухживых мужчин.

Джеймс переносит вес тела, мышцы под его чёрной футболкой напрягаются.

— Папочка?

— Только не говори, что ты назвала своих крыс «Папочка», — рука Эдди ложится на бедро, тянется к пистолету.

Пороховая бочка вот-вот взорвётся.

— Наружу, — слово срывается у меня из горла. — Сейчас же. Вы оба, наружу.

Я хватаю Эдди за руку одной рукой, Джеймса — другой, и тащу их к двери. Они сопротивляются один удар сердца — два альфа-хищника, не желающие отступать перед угрозой. Я выталкиваю их обоих на крыльцо и выхожу следом, оставляя входную дверь открытой как уступку, чтобы Теневой Папочка мог слышать. Чтобы он знал, что я его не бросаю.

Осенний холод бьёт стеной после неестественной зимы внутри. За нашими спинами, за открытой дверью, тени корчатся, наблюдая и слушая.

— Теперь кто-нибудь может объяснить мне, что, блядь, происходит? — спрашивает детектив Эдди.

Джеймс указывает на планшет в руках Эдди, застывшая запись обвиняет меня в моей собственной тупости.

— Нажми воспроизведение.

— Кто ты вообще такой и что здесь делаешь? — требует детектив.

— Джеймс, приятель Серы ещё со времён Канзас-Сити, — гладко говорит Джеймс со своим шотландским акцентом.

Мой приятель, мой сталкер, а теперь мой любовник, сообщник и соубийца.

Джеймс кивает подбородком на планшет.

— Нажми воспроизведение.

Эдди так и делает и молча смотрит в планшет, его челюсть напрягается с каждой проходящей секундой. Когда запись заканчивается, он перематывает её назад и смотрит снова.

Затем он поворачивается ко мне, его детективский мозг явно обрабатывает информацию, но паника в его голубых глазах прокатывается дрожью по моей спине.

— Сера.

— Что?

— Это мог быть Алый Палач, — сразу бьёт в самое уязвимое место. — Почерк совпадает. Слежка. Терпение. Ожидание подходящего момента. Если бы ты села в эту машину, прямо сейчас ты была бы у него, одна, запертая и уязвимая.

Его следующая жертва. Жертва снова. Ещё одного мужчины. У меня сводит желудок, и я чувствую вкус желчи.

— Я не хотела это рассматривать, — говорю я, — но в глубине сознания, пока я смотрела эту запись…

Джеймс мрачно кивает, словно он тоже об этом думал.

— Но лица мы не видим, — продолжает Эдди, приближая фигуру. — Разрешение слишком плохое, и это просто чёрное пятно. Мы не можем установить личность наверняка. Откуда у тебя эта запись?

Тон Эдди меняется и становится резче. Он смотрит на Джеймса.

— Камеры, — Джеймс встречает его взгляд, не дрогнув.

— Какие камеры?

— Мои камеры.

— Ты поставил камеры на участке Серы? — выражение лица Эдди каменеет.

— Айе, — губы Джеймса приподнимаются, но это не улыбка, просто оскал.

— Ты это разрешала? — поворачивается ко мне Эдди.

Я смотрю на перила крыльца, где шляпки гвоздей похожи на ржавые улыбки.

— Я не знала.

Детектив резко разворачивается обратно к Джеймсу.

— Это незаконная слежка. Какое ты имеешь право…

— Мне похуй на права, — голос Джеймса превращается в низкое рычание. — Мне не похуй на то, чтобы Молитва была в безопасности и жива. Без человека, который следит за ней, мы бы вообще не узнали, что кто-то был в её машине.

— То есть ты её сталкеришь? Вот что это такое? — Эдди моргает, глядя на него.

Свет в глазах Джеймса потрескивает, когда он сжимает кулаки.

— Я присматриваю за тем, что принадлежитмне.

Это слово падает, как граната. И хотя дом за моей спиной напрягается, моя кожа гудит. Мне нравится принадлежать ему. И мне нравится принадлежать моему Теневому Папочке тоже.

Эдди замирает.

— Тебе?

— Айе.

— Она не собственность, — огрызается Эдди, каждый слог словно лезвие.

— Я и не говорил, что она собственность, — Джеймс делает шаг ближе к Эдди. Они почти одного роста, но Джеймс шире, весь — скрученная пружина мышц и едва сдерживаемое насилие. — Но она под моей защитой. Нравится ей это или нет.

— Защитой? — смех Эдди горький. — Так ты это называешь, когда смотришь на неё через скрытые камеры? Когда ты…

Он обрывается, его взгляд скользит к планшету в руках. Я вижу, как осознание расцветает, а затем прожигает его лицо, и уже знаю, куда всё идёт.

— Ты за ней наблюдал. Всё время, — выплёвывает детектив.

— Каждую. Грёбаную. Секунду, — улыбка Джеймса возвращается, острая и злобная.

— Ладно, хватит, — встаю между ними, подняв ладони к их грудям. — Это никуда нас не приведёт.

Эдди тычет пальцем в сторону Джеймса.

— Ты больной ублюдок, ты в курсе?

— Что я могу сказать? Мне нравится смотреть. Включая моменты с тобой, детектив, — голос Джеймса сочится ядом. — Прямо на этом крыльце каждую ночь. Ты всегда устраиваешь для нашей девчонки вполне себе маленькое представление. С душой.

Лицо Эдди белеет, затем краснеет.

— Ты тоже её трахаешь?

— Прекратите, — мой голос щёлкает, как кнут.

Они оба поворачиваются ко мне.

Я начинаю дрожать, внутри тлеет расплавленное ядро ярости, грозящее испепелить всё на своём пути.

— Вы оба. Прекратите.

Внутри дома что-то грохочет. Стекло разбивается. Ревнивая ярость Теневого Папочки обретает форму, потому что да, именно этого нам сейчас и не хватало.

Я смотрю на Джеймса.

— Ты поставил камеры снаружи моего дома.

— Айе.

— Внутри моего дома?

Пауза, затем:

— Не могу же я пробраться мимо твоего Папочки, верно?

Я шумно выдыхаю.

— В Канзас-Сити тоже?

— Айе, но не внутри, потому что после суда ты вообще не выходила из дома… пока не вышла и не приехала сюда.

— Ты вообще не выходила из дома? — мягко спрашивает меня Эдди.

Я качаю головой, и челюсть ноет от того, сколько истории я в неё вцепила. Детектив знает о Пенелопе «Пенни» Сескени, о прошлом, но он не знает меня в то время. Единственная причина, по которой Джеймс знает, — он наблюдал за мной, преследовал меня пять лет, пока я наконец не была готова приехать в Уичито за местью.

Эдди понимает намёк, что я не хочу говорить о Канзас-Сити, и продолжает допрашивать Джеймса.

— Значит, ты следовал за ней, как грёбаный псих-сталкер?

— Суть, — начинает Джеймс, делая шаг ближе ко мне, и его голос опускается до чего-то опасного и мягкого, — в том, что сегодня кто-то попытался тебя забрать, Молитва. И если бы я не следил… если бы твой монстр-папочка не слетел с катушек и не спугнул их, ты была бы уже мертва. Или хуже.

Он прав. И я не могу найти в себе злость на него из-за этого, потому что он спас меня. Он и Теневой Папочка спасли меня.

Я киваю.

— Я на тебя не злюсь.

— Что? — челюсть Эдди напрягается, пока он переводит взгляд с меня на него и обратно. — Он нарушил твою приватность, Сера. Твою автономию. Он преследовал тебя в Канзас-Сити, а теперь преследует здесь. То, что он считает, будто имеет право…

— Но ты ещё и злишься, что он смотрел, — давлю я. — Что он видел нас. Что он виделтебя.

Эдди не отвечает. Его молчание — уже ответ.