Я стараюсь не отводить глаз. Я королева. И не время каяться.

Они смотрят на меня и чего-то ждут. Ах, да...

— На нас напал султан. Я объявляю ему войну! — мой голос чуть дрожит, но слова звучат уверенно. Я незаметно выдыхаю: удалось не запутаться в словах.

— И как мы будем воевать? — с иронией поднимает бровь самый молодой. Его взгляд — зеркало моих страхов. Я краснею.

— Я отправила гонцов, — тихо говорю. — Солдаты начнут возвращаться.

Он уже раскрывает рот, чтобы сказать то, что я и без него знаю. На сбор уйдёт месяц. Из дальних земель до столицы — не меньше двух недель пути. А пока гонцы туда доберутся и сообщат…

Я прикрываю глаза. Всё. Это конец. Я всё испортила.

— Соберём бойцов из окрестных деревень. Сегодня. Завтра выдвигаемся, — хрипло говорит седой военачальник с пышными усами.

Точно! До границы же ещё нужно дойти — армия султана там. Я этого не учла. Мне становится стыдно. От нервов я начинаю грызть ногти. Совсем не по-королевски.

— Мы можем идти? — спрашивает всё тот же военачальник.

— Да. Конечно, — спохватываюсь я. События будто обгоняют мои мысли. Я не успеваю осознать, что происходит. Но времени нет.

Я смотрю на чёрный мрамор стены напротив. Мне нужно быть с армией. Дориан всегда был на передовой. Я не могу прятаться за стенами, ждать и надеяться.

А ребёнок? Я не оставлю его здесь. Ни за что. Если мы проиграем, придётся бежать. И Тьяго будет со мной. Я закрываю лицо руками. Почему мне так не везёт?! Ведь все только начало налаживаться.

Но я стряхиваю с себя оцепенение. Нужно действовать. Приказать кухне собрать еду в дорогу. Найти лошадей. Снаряжение. Всё смешалось в голове.

Весь день я мечусь по замку, словно загнанная лиса. А вечером просто падаю в постель, отключаясь моментально.

Утром я просыпаюсь от того, что во дворе стоит какой-то гомон и шум. Я выглядываю и вижу: весь двор забит людьми.

Значит, кто-то всё же пришёл. Триста человек... может, чуть больше. Я помню армию Дориана. Там были тысячи.

Я вижу, как солдатам раздают хлеб, одежду, оружие. И вдруг вспоминаю — мне тоже нужно собираться! И ребёнка собрать!

— Няньки, соберите ребёнка в дорогу! — кричу я, выглянув в коридор.

Я открываю шкаф — и злость охватывает меня. Величественные наряды висят рядком, поблескивая вышивками и камнями. Всё это не для войны! Я не Лола, чтобы на битву идти, как на бал.

Где-то в глубине шкафа я нахожу свое простое крестьянское платье в котором месяцы назад вошла в этот замок. Оно постиранное и заштопанное висит на вешалке, контрастно выделяясь на фоне роскоши.

Я надеваю его, ощущая, как грубая ткань царапает кожу. Мне даже на смену-то взять нечего. В углу стоит сундук. Я бросаю в него пару шелковых платьев — делать нечего, да пару расшитых бусинами туфель. Вроде все.

Когда открываю дверь, то за ней оказывается пожилой слуга:

— Через час армия выдвигается, — рапортует он.

Я киваю.

— Забери сундук. И найди мне телегу.

Он смотрит с изумлением:

— Вы поедете на войну?

Я понимаю, что никому ничего не сказала. Представляю, как военачальники "обрадуются". Но мне плевать. Я всё решила.

Я бегу в детскую, задыхаясь. Няня встречает меня с Тьяго на руках. На полу сумка. В её взгляде — осуждение. В глазах ребёнка — веселье. И хорошо, что он ещё не понимает, что происходит.

Я стараюсь взять его торопливо, но аккуратно. Потом протягиваю руку, и нянька вешает на нее сумку. Быстрым шагом иду на улицу.

Телеги с продовольствием в этот момент уже выезжают из замка, за ними идут солдаты. Только одна стоит в стороне. Моя!

Внутри сено. Я укладываю Тьяго, сама забираюсь рядом. Возница трогает поводья. Колёса скрипят, и мы трогаемся в путь.

Дни начинают медленно тянутся. С ребенком мне тяжело. Он часто плачет, и я не всегда понимаю, что он хочет.

Бывает подходят солдаты из тех у кого есть дети и что-то ему рассказывают. От мужских голосов он быстрее успокаивается. Наверное, Тьяго еще помнит Дориана. Вряд ли Лола с ребенком возилась.

На четвёртый день пути начинается дождь. Мелкий, холодный, он моросит, будто хочет выжать из нас последние силы. Малыш в телеге хнычет всё чаще, и я обнимаю его, стараясь укрыть своим телом.

Солдаты идут молча. Хлеб заканчивается. Лошади устают. В воздухе висит то, что все понимают: мы идём на гибель.

На пятый день возвращается разведчик.

Я вижу этого измученного человека и спешу к нему, но меня опережают трое военачальников.

— Султан расположил лагерь у холма, — едва выговаривает он от усталости. — Пять тысяч пехоты, тысяча конных. Даже часовых не выставил.

— Уверен, что победит, — горько усмехается усатый военачальник.

У меня сердце сжимается. По дороге мы еще набрали солдат. И теперь нас пятьсот человек против шести тысяч. Чистое самоубийство.

— Мы будем сражаться! — говорю я тихо и упрямо. Выхода-то все равно нет.

Никто мне не возражает: все всё понимают. Или просто не хотят спорить с женщиной, которая едет на войну с ребенком на руках.

Ночью я почти не сплю. Я сижу у костра, кутаясь в старое одеяло, вспоминая, все, что Дориан рассказывал мне о битвах, но ничего путного так в голову и не приходит.

Тьяго же мило сопит, уткнувшись в мой бок.

Утро наступает ясное. Солнце поднимается, заливая долину золотом.

Впереди — сражение. И, возможно, последняя глава моей истории.

Солдаты выстраиваются в ряды — не очень ровно, но с какой-то обречённой уверенностью. Щеки у многих провалились, лица серые от усталости и страха.

Кто-то сжимает в руках ржавый меч, кто-то — охотничье копьё. Вновь присодинившихся не смогли толком вооружить.

Усатый военачальник с жаром спорит с молодым. Лица у обоих мрачные, напряжённые. Они явно пытаются решить, какую стратегию выбрать, но, взглянув на наше жалкое войско, усатый военачальник безнадёжно машет рукой — словно отгоняет собственное отчаяние.

Все солдаты смотрят на меня. Ждут, наверное, каких-то слов. Надежды.

Но я... я не приготовила речь.

Думала, что те, кто сейчас стоят позади меня — величественные, увешанные орденами военачальники — выступят, вдохновят, как это всегда бывает в легендах. Но они молчат с каменными лицами.

Я крепче прижимаю к себе малыша, ощущаю, как быстро бьётся его сердечко. И собираюсь с духом:

— Мы слабы, — начинаю я, не пряча правды. — Нас меньше. Мы плохо вооружены. Но это — наша земля. Здесь — наши дети, ваши жёны, наши дома! И я скажу вам, как мать: я не позволю, чтобы султан пришёл сюда и забрал у нас всё. Вы со мной?

На миг повисает тишина, и у меня сердце ухает вниз. А потом, вдруг, вспыхивает крик. Сначала десятки голосов, потом сотни поддерживают его.

— За королеву! За Дракона!

Мечи, копья, топоры — всё взмывает в воздух. Их глаза горят. В них есть пламя.

А у меня… у меня слёзы блестят на глазах. От гордости. От боли. Потому что слова — не спасут. Мы не победим. Мы останемся здесь. В этом поле.

Когда мы подходим ближе, султан выходит из своего богатого шатра.

Он в позолочённой броне, вычищенной до блеска, его лицо спокойно, губы изогнуты в презрительной ухмылке. Он похож на разжиревшего павлина, с трудом втиснутого в боевое снаряжение.

— Всего лишь ты? — кричит он насмешливо. — Я ждал кого-то более... серьёзного. Моя пленница решила показать зубки со своим жалким войском?

— А я ждала увидеть кого-то более умного, — отвечаю я, удивляясь собственному спокойствию. Голос звучит чётко, почти холодно.

Султан щёлкает пальцами, и его армия движеться вперед. И начинается.

Бой и ад. Бой просто ужасен. Крики. Лязг металла. Кровь. Я никогда не видела ни одно сражение, а тем более не участвовала. Мне очень страшно, но я стараюсь не подавать вида.

Мои солдаты держатся. До последнего. Старики и юнцы, крестьяне и кузнецы — все сражаются с отчаянием, с верой, с мужеством.