— Бедная девочка, бедная девочка, — начинает причитать дед, выскальзывает из моих рук, садится на землю и начинает раскачиваться.

Я падаю перед ним на корточки. Слёзы, будто не выдержав напора, катятся по щекам. Я смахиваю их ладонью, размазывая по лицу.

— Мне конец? — хриплю я, сдавленно, почти беззвучно. — Да?

Он поднимает на меня глаза — пустые, будто выгоревшие. И вдруг равнодушно пожимает плечами:

— А ты скрой метку и никто не узнает. Там, — он машет куда-то в сторону. — Живет Селина. Она знает как. Расскажет, если захочет.

Я смотрю на него, всё ещё надеясь зацепиться хоть за что-то. Хоть за какой-то шанс.

— А изменить это можно? — выдыхаю я, обессиленно, с той безнадежной интонацией, с которой больной спрашивает: «Я выживу?»

— Мо…, — начинает дед и тут заваливается на бок, укладываясь прямо на землю, и начинает громко храпеть.

Я ошеломлённо гляжу на него, а потом пытаюсь растолкать, но безуспешно. Трясу за плечо — несколько долгих секунд. Бесполезно. Он спит. Просто спит. На холодной, мокрой мостовой, как младенец, словно ничего не было, словно не он только что не вынес мне смертный приговор.

Какие-то незнакомые мужчины появляются в начале улицы. Их явно привлек богатырский храп деда. Любопытство заставило их остановиться, прищуриться, пытаясь что-то различить в темноте.

Я, затаив дыхание, почти ползу, пригибаясь к земле, вжимаясь в прохладную каменную мостовую, словно становлюсь тенью. Сердце грохочет, будто барабан в груди, каждая секунда кажется вечностью.

В переулок, где скрылись подруги, ведёт узкий просвет между домами — и слава богам, незнакомцы не смотрят в мою сторону. Я проскальзываю в щель, точно мышь, спасающаяся от хищника.

Своих девчонок нахожу по сдавленным всхлипам Элли, раздающимся из полумрака.

— Не может такого быть! Они не могут так со мной поступить! — хнычет она, сгорбившись. Элли сидит прямо на земле, прижавшись спиной к стене чужого дома. Её плечи дрожат, глаза опухли.

— Да он пьяный был! — резко выдыхает Санди, явно пытаясь взять ситуацию под контроль. — Наболтал первое, что в голову пришло! Мало ли, какие у него там тараканы.

— Правда? — Элли поднимает на неё взгляд, полный детской надежды. — Ты правда так думаешь?

Как же я хочу, чтобы Санди оказалась права! Потому что мне он наговорил ещё больше. Его слова звучали как бред: я — Истинная Дракона. Это же смешно! Где я — и где Драконы? Я их только на картинках видела. Они — небожители. Красивые, недостижимые. А я? Я просто девчонка из далекой провинции. Даже выговорить-то такое трудно без смеха. Я — Истинная любовь Дракона. Звучит, так, словно кто-то сочинил сказку в пьяном угаре.

Но если всё это чушь значит, и убивать меня никто не будет. Мне становится легче, словно кто-то ослабил петлю на шее. Теперь можно дышать.

Санди продолжает, кивая с внезапным энтузиазмом, будто старается убедить не только Элли, но и себя:

— Всё это бред сивого мерина! А точнее старого деда.

Элли выдыхает, как будто скинула с плеч мешок, и даже улыбается сквозь слёзы. Последний всхлип — и она вытирает глаза рукавом, оставляя влажные полосы на щеке.

— А ты почему так долго шла? — спрашивает Санди, хмурясь.

— А так… — машу я рукой. К чему всю ерунду, которую мне нагородил дед, пересказывать?

Подруги провожают меня до окраины города. Их силуэты исчезают в полутьме, и я остаюсь одна. Вокруг остается только тишина, разрезаемая только моими шагами по пыльной дороге. Ни фонарей, ни луны — лишь плотная темень, будто ночь дышит мне в затылок.

Глупо, конечно, было соглашаться идти с подругами так поздно. В городе, казалось — не так уж и страшно. Но сейчас… сейчас каждая тень кажется живой. Я вздрагиваю от уханья совы, вздрагиваю от треска ветки, от шороха в сухой траве, где возятся полевые мыши. Ветер гоняет пыль по обочинам, будто кто-то шепчется в темноте.

Я всё иду и иду, затаив дыхание, где-то вообще перехожу на бег. И всё же, к счастью, до дома добираюсь без приключений.

Потом всё как-то быстро забывается. Дни тянутся один за другим. События наслаиваются, сменяются, вытесняют то, что сказал мне Оракул. Его предсказание становится чем-то далеким, вроде странного сна, о котором вспоминаешь с недоумением.

Летом мое восемнадцатилетие семья отмечает совсем скромно, поэтому немного посидев за столом, я убегаю гулять с подругами.

Потом приходит осень.

Она в этот год особенная — серая, молчаливая. Урожай — скудный. Грядки на огородах почти пустые, амбары наполнены наполовину. Люди хмурятся, зима обещает быть тяжёлой. Никто не говорит это вслух, но и так ясно без слов: до весны протянут не все.

В это утро я просыпаюсь от того, что в мое окно прилетает камушек. Я тут же подскакиваю с постели, подбегаю к окну, теплое дыхание оставляет туман на стекле.

На дворе — лёгкий морозец, по земле расползся иней, лужи покрыты тонкой ледяной коркой.

На дворе — только Санди. Одна. Элли нет.

И это нехорошо. Это — пугает.

Я почти не одеваюсь. Накидываю шубку прямо на ночную рубашку, запихиваю босые ноги в сапоги, не разбирая где левый, где правый. По холодным каменным ступеням мчусь вниз, сквозь наш сонный, продуваемый замок. Мы топим только те комнаты, где живём, и коридоры дышат сыростью и стужей.

— Что случилось с Элли? — бросаюсь я к Санди, стоит мне только оказаться во дворе.

Санди стоит, опустив глаза в мерзлую землю. Словно ищет в ней ответы, которые боится сказать мне в лицо.

— Готовится к свадьбе, — наконец произносит она. Голос у нее глухой, безжизненный, словно говорит не о подруге, а о похоронах.

— Она выходит замуж?! — удивляюсь я.

Санди только молчит. Не кивает, не подтверждает — просто смотрит мимо меня, будто я призрак.

— Она всегда мечтала встретить свою любовь… — я почти заставляю её слушать меня, произнося слова громко, с нажимом. — Неужели и правда встретила кого-то внезапно?

У Элли ведь даже парня не было, и вдруг сразу свадьба.

— Да никого она не встретила! — резко, почти зло перебивает меня Санди.

Я оторопело моргаю.

— А как же тогда? — слова срываются с губ почти шепотом. Внутри — растерянность, как будто сейчас рушится что-то святое.

Вспоминаются вечера на поле, когда мы лежали втроём в высокой траве, смотрели на звёзды и мечтали о любви, о том, как однажды встретим своих — тех самых. Только так, по-другому я и не представляла себе замужество.

— Родители выдали ее замуж за Генри, — как-то отстраненно начинает Санди. — Им за это целую телегу с мешками муки отвалили. Пшеницы же мало в этом году, а значит и муки, а там и хлеба. Даже не знаю, как выживать будем. А родители Генри съездили в соседние земли и привезли муку оттуда.

Я холодею от этого рассказа и даже не потому, что мне жалко Элли.

А Санди продолжает говорить:

— Ну вот родители Генри и решили пристроить сына. У него проблемы с головой. Кому он такой нужен? А родители Элли от лишнего рта избавились. У нее же еще и сестра есть. Двоих прокормить этой зимой будет тяжело.

Да все очень прозаично. Я словно прозреваю. Настоящая жизнь очень далека от глупой мечты.

— Может пойдём к ней? Поддержим?— предлагаю я.

— С ней родители. Сказали, что гостей не будет. И так есть нечего, а еще пир устраивать, — рассудительно говорит Санди, поеживаясь. На ней надето тонкое затертое пальто. Видно, что до нее его носили две старшие сестры.

Но всё же мы решаем передать подарок. Я пытаюсь уговорить повара испечь маленький пирог. Он ворчит, отнекивается — запасы нужно беречь, мука на вес золота. Но я подключаю маму. Рассказываю ей, как могу, про Элли, про беду, стараясь не упустить деталей.

Мама неодобрительно морщится — ей мои подруги не по душе. Но в её глазах всё-таки загорается искра сострадания. И пирог мы получаем.

Мы идём в город Я прижимаю тёплый свёрток к груди. Воздух уже остыл, под ногами похрустывает иней.