Роуэн

«И как обложка книги, я – то, что я скрываю».

~leaveyouapen

Я все еще зол на Каллума после прошлой ночи, и, чтобы добавить к десяти метрическим тоннам дерьма на моем мозгу, у Лаури случился приступ паники, пока я спал, и она разбила свою гребаную голову. Я подумал, что она мертва, когда открыл глаза и увидел ее, истекающую кровью, на полу.

Каллум строит ей глазки, и я убью его. О чем он думает? Надо побыстрее доставить его в свой кабинет, чтобы не пришлось хоронить его сегодня в винограднике. Я бы предпочел не забивать его до смерти у нее на глазах прямо сейчас. Она и так нервничает из-за этого. Не нужно, чтобы она видела, что между ним и мной сейчас царит жесткая злость. Я просто хочу разобраться с этим дерьмом и устроить хороший ужин.

Я подталкиваю Каллума в сторону своего кабинета и улыбаюсь Лаури, когда мы уходим. Она такая хрупкая и в то же время такая свирепая. Она – ходячее противоречие. Я до сих пор поражаюсь, как она вообще выжила. Каллум все еще смотрит на нее через плечо. Черт. Лучше покончить с этим, сначала дело, потом ужин.

Я закрываю и запираю за нами дверь своего кабинета; я хочу, чтобы Каллум сейчас четко понял, что это бизнес, а не дружба. Я все еще киплю от его обмана и не потерплю, чтобы мне лгал любой клиент, даже если он мой лучший друг. Честно говоря, его ложь причиняет мне боль, режет душу, и я не могу понять, почему я так себя чувствую, но это так. Предательство моего единственного настоящего друга причиняет мне боль. Эти чертовы чувства, закрадывающиеся повсюду, эта женщина превратила меня в сумасшедшего. Я точно схожу с ума. Я должен застрелить его, чтобы доказать себе, что под всеми этими эмоциями я все еще остаюсь собой.

Я сажусь за свой стол, открываю ящик, достаю пистолет с глушителем и кладу его на середину стола, чтобы Каллум понял, что это работа и все серьезно. Я поднимаю глаза и вижу, как он опускает голову с беспорядочными волосами на руки в знак поражения, прежде чем мы успеваем обменяться хоть словом. Я потрясен предательством моего старого друга, и мне очень больно. Я вижу, что ему тоже больно. Его тоже что-то гложет.

— Тебе лучше начать говорить, Кэл, я в ярости от тебя, и мне не нужно объяснять тебе, почему. — Я сохраняю свой рабочий тон, но не дружеский. Я хочу, чтобы он знал, что это не просто нормально; я бы просто застрелил любого другого, кто нарушил мое доверие таким образом. Я не хочу, чтобы он знал, что я действительно что-то чувствую из-за этого. Кэл поднимает на меня глаза, и я вижу в этих чертовых зеленых глазах, что он понимает, что натворил.

— Роуэн, я не знаю, с чего начать. Думаю, в первую очередь мне жаль. Черт, я не знал, что еще сделать? Папа сказал, что это нужно сделать, и я не мог доверить своим головорезам сделать это без разговоров. — Кэл не смотрит на меня, отвечая почти раздраженным тоном. У него проблемы. Я знаю этого человека с четырех лет, и я знаю, что мой друг в дерьме, и не просто в дерьме. Он тонет в тоннах этого дерьма.

— Выкладывай, Каллум, все. Ты в беде, я могу сказать тебе, идиот, я знаю тебя всю твою жизнь, ты не можешь обмануть меня ложью. Так что не оскорбляй меня своими попытками, ты, гребаный идиот. — Теперь я повышаю на него голос. Моя правая рука лежит на пистолете на столе, а левая сжата в кулак, который я хочу разбить о его лицо прямо сейчас.

Следующие сорок минут Каллум рассказывает о своем гребаном отцовском бизнесе по торговле людьми и о том, что контейнер, полный убитых мною женщин, был посланием «сообщнику», который пытался купить товар у другого поставщика. Я слышу страдание в голосе Каллума. Он не против наркобизнеса, более того, он скорее процветает в нем, но это съедает его заживо, ему не нравится то, что происходит, и он боится. Это больше, чем наркотики, это жизни. Каллуму ненавистна сама мысль о том, чтобы отнимать жизни. Он знает, что это часть нашей жизни, но проблема в том, что у моего друга есть чувства. У него в груди бьется настоящее кровоточащее сердце, и он не может его отключить. И никогда не мог. Мы уладили наши разногласия из-за этого инцидента, и я заставил его поклясться, что он будет держать меня в курсе событий. Я боюсь за него, ведь это не его обычные деловые партнеры. Я знаю, потому что тоже работаю на них. Я не хочу, чтобы его имя было на моем следующем заказе по электронной почте. В конце концов я убираю пистолет, и мы пожимаем друг другу руки за столом. Прежде чем мы уйдем есть то, что я уже чувствую через закрытую дверь, я задаю Каллуму еще один вопрос.

— Есть ли у тебя еще какие-нибудь дурацкие секреты, мой друг? Если да, то это твой единственный шанс со мной. В следующий раз я тебя пристрелю. Не убью, а пристрелю, блядь. — Его лицо тут же опускается. Вот дерьмо, что еще ты скрываешь, тупой ублюдок. Его широкие плечи чуть опускаются, и я понимаю, что с моим другом что-то еще не так. Почему он скрывает от меня все это?

— Роуэн, не доставай больше свой пистолет, но у меня есть секрет, который я скрывал от тебя с тех пор, как мы были мальчишками. Я хранил его всю свою жизнь. — Он нервничает, так что это не может быть хорошо. Я не отвечаю, просто смотрю на него, ожидая, когда он все расскажет. Неужели может быть что-то еще после той бомбы, которую он только что бросил?

— Ты знаешь, моя мама умерла, когда я был совсем маленьким, я никогда не знал ее. Но я знаю, кем она была, не многие знают. Нам никогда не разрешали говорить о ней. Не зря мой папа ненавидит меня, потому что он ненавидел ее почти так же сильно. Моя мама была Спиллейн; Роуэн, моя мама, была врагом моего отца.

Мой интерес разгорелся: Кэл ни разу в жизни даже не упомянул о своей маме, да и вообще никто не упоминал. Я вижу грусть в его глазах при упоминании о маме, мачеха обращалась с ним как с дерьмом, даже хуже, чем с дерьмом.

— Ни для кого не секрет, что мой папа ненавидел Мика и что связь между нашими семьями была плохой на протяжении многих десятилетий. Моя мама была сестрой Мика. Их отцы устроили брак, пытаясь сгладить противоречия между семьями. Но ничего не вышло, и мой папа убил маму, чтобы они могли снова ненавидеть друг друга. Вот и все. Эта сногсшибательная женщина на вашей кухне – моя кузина. Мой папаша убил мою маму у меня на глазах, а я был лишь сопутствующим ущербом в их маленькой войне.

У меня нет ответа на это; я всегда знал, что демоны в Каллуме не такие, как в у меня, что его потребность чувствовать все так глубоко должна была откуда-то взяться. Я всегда считал, что его отец просто недостаточно хорошо его учил. Теперь я знаю, что тьма моего друга рождается из другого места: мать, которую ему не дано было знать и любить, была убита на его глазах. Я знаю, что это может сделать с вашей душой. Я видел, как нож вонзился в сердце моего отца в день его смерти, я видел улыбку его убийц, и это сломило меня, но это же сделало меня тем, кто я есть. Другая часть его откровения, что он ее родственник, — это еще одно откровение, с которым я не знаю, что делать. Думаю, мы должны сказать ей.

— Мы идем туда, чтобы сказать ей. Ты, чертов идиот, не додумался сказать мне об этом все те годы, что я наблюдал за ней? А? — Я огрызаюсь на Каллума, встаю и иду к двери своего кабинета. Мне стало немного легче, когда между нами прояснилось. Но мне кажется, что я не так уж хорошо знаю своего лучшего друга, своего суррогатного брата, как мне казалось, все эти годы. Он несет в себе другую тьму, такую же опасную, как и моя, но другую. У меня нет семьи; его никогда не хотели, ненавидели, использовали и прогоняли.

Мои чувства переполняются, когда я открываю дверь и встречаюсь с запахом самой потрясающей еды. Мой желудок сразу же заурчал при мысли о хорошем ужине. Боже правый, эта женщина умеет готовить. Здесь пахнет как в раю.

Это может быть весело, на самом деле я думаю, что могу позволить Каллуму немного повариться, рассказывая ей о своем маленьком откровении. Я шепчу ему, чтобы он замолчал до конца ужина, когда мы вместе идем на кухню. Лаури передвигается по кухне так, словно была рождена здесь. Я вижу, что двери открыты, стол во внутреннем дворике накрыт очень красиво, и она даже зажгла свечи. Нам, двум бандитам, кажется, что это так много усилий, но очень приятно, что она постаралась «развлечь» моего гостя. Я забыл взять у него в офисе ее документы; надо будет спросить его после ужина. Меня отвлекает существо на моей кухне, которое не осознает, как оно меняет меня и заставляет чувствовать себя. Я хочу, чтобы это прекратилось, но теперь, когда я знаю, что это такое — чувствовать по-настоящему, я не думаю, что смогу остановится.