Я резко стягиваю ее блузку через голову, и ее черный бюстгальтер прямо перед моим лицом. Громкий стон вырывается из ее губ, когда я щиплю ее соски через сатин. Она резко отталкивает меня и тянет за молнию моих джинсов. Я помогаю ей, стягивая их до пола и выходя из них. Она уже снимает свои штаны с бедер, когда я снова поднимаю взгляд. Я разворачиваю ее так, чтобы ее локти лежали на столе, вещи летят на пол с другой стороны, когда я хватаю ее задницу и вхожу в нее с силой и потребностью, которую не могу объяснить. Она, возможно, получила то, что ей было нужно сегодня, но я точно нет, и мой монстр хочет поиграть прямо сейчас. Колибри, танцующие вдоль ее позвоночника, прямо перед моими глазами, и ее тело извивается и толкается в такт моим движениям. Заставляя меня войти глубже с каждым толчком, она чувствует себя чертовски хорошо, когда сжимается вокруг меня, я знаю, что она вот-вот кончит, и это все, что я могу сделать, чтобы контролировать себя.

Мне нужна она, вся. Черт, она потрясающая. Прежде чем успеваю подумать об этом, я чувствую, как отпускаю себя с одним сильным толчком, и она следует за мной, падая за край того места, куда мы можем попасть только вместе. Я могу получить это только от нее; это чувство принадлежит только ей, и оно чертовски потрясающее.

Я несу ее изможденное тело в душ, на ее лице все еще брызги крови, и это так сексуально, что я снова возбуждаюсь. Я вижу, что она истощена, и мою ее, пока она стоит под водой, пар размывает воздух вокруг нас, так что все, что я вижу, — это цвета, никакой уродливости, никакой тьмы, только яркие татуировки, нарисованные на ее теле.

Уже поздно, когда мы скользим в постель и обнимаем друг с друга. Ее голова лежит на моей груди, прямо над татуировкой сердца. Ее длинные темные волосы раскинулись по мне и ее лицу. 

— Спасибо, Роуэн, — тихо говорит она, ее рука движется кругами по моей коже. Я просто притягиваю ее ближе. Я знаю, что ей нужно, и сейчас — это близость и хороший сон.

Я просыпаюсь от ее криков, наклоняюсь, чтобы обнять ее и помочь ей пережить еще один кошмар, но ее нет. Это полностью будит меня, и я вылетаю из постели.

 — Лаури, где ты, что случилось?

 Все, что я слышу в ответ, — это еще один крик. Что-то не так. Где она, черт? Я выскакиваю из постели и включаю свет, ее нет в нашей комнате или в ванной. Чувствую, как паника поднимается во мне, когда распахиваю дверь спальни. Крик теперь громче, и я нахожу ее лежащей на полу в детской рядом с нашей спальней. Она сжимает живот в позе эмбриона, и ее крики могут разбудить даже мертвых. Я бросаюсь рядом с ней, она не спит, это не кошмар — она в сознании. Черт, черт, черт, я не знаю, что делать, пытаюсь обнять ее, но она кричит еще громче. После этого она набирает достаточно воздуха, чтобы прошипеть на меня:

— Сейчас, Роуэн, больница. Ребенок вот-вот появится на свет.

— Ты должно быть шутишь, еще слишком рано. У нас четыре недели. — Я замираю, сидя на полу на долгий момент, прежде чем понимаю, что мне нужно взять себя в руки. Я встаю и беру ее на руки, к черту сумку для ребенка и все остальное. Я отправлю Робина за ней позже, нам нужно ехать.

Мне удается усадить ее в машину с небольшими усилиями, но она кричит как банши каждые несколько минут. Мое сердце бьется так сильно, что я боюсь, что оно может остановиться. Ладони потеют так сильно, что скользят по рулю, и я чувствую, как пот стекает по всему телу. Это не может происходить прямо сейчас.

— Пожалуйста, Господи, я знаю, что я монстр, но сохрани ее и моего ребенка.

Понимаю, что она не кричала несколько минут, и когда я перестаю молиться, смотрю на нее и вижу, что она потеряла сознание. На ее спортивных штанах большое пятно крови. Я наклоняюсь и проверяю, дышит ли она, ее дыхание поверхностное, но есть. Черт, до больницы в Стелленбоше, которая ближе всего к поместью, ехать двадцать минут.

Я паркуюсь на месте для скорой помощи. Заплачу штраф, если понадобился, они могут эвакуировать мою машину — мне плевать.

Как только мы попадаем внутрь, все превращается в размытое пятно врачей, медсестер, крови, криков, паники и запаха отбеливателя.

Меня не пускают в операционную, как говорил наш врач, и отталкивают к стене, когда они проносятся мимо с маленькой Эйвери в инкубаторе. Я хочу увидеть Лаури, убедиться, что она в безопасности, но ее слова звонят в моих ушах, и я бросаюсь за ребенком в отделение интенсивной терапии для новорожденных.

Мой мозг все еще застрял на мысли «это не может происходить прямо сейчас», когда передо мной встает медсестра и требует:

 — Снимите рубашку. — Какого черта? Мое лицо, должно быть, отражает именно то, что я думаю, потому что она быстро продолжает: — Вашему ребенку нужен контакт кожа к коже, а мама все еще в операционной — снимите рубашку. 

 Я подчиняюсь, как робот. Я слышу, как она задерживает дыхание при виде моих татуировок. Она усаживает меня в кресло и кладет моего маленького ангела мне на грудь, прямо над сердцем, которое демонстрирует мои грехи. Кажется, словно ее маленькое тело закрывает их, забирает. Все уродливое тает, когда она лежит у меня на груди. Я плачу. Я просто тихо рыдаю, глядя на этого маленького человечка, который лежит на мне. Она родилась раньше срока, но с ней все будет в порядке, она сильная, прямо как ее мама. Она проведет здесь несколько дней, пока ее легкие не будут готовы работать самостоятельно, но с ней все будет хорошо.

Боюсь спрашивать медсестру о Лаури, но мне нужно знать. Я чувствую, будто что-то утратил, она должна быть здесь.

— С ней все в порядке, как только она проснется, ее приведут сюда. Вы можете пойти к ней, если хотите, и подождать, пока она очнется.

И чтобы она убила меня, как только проснется? Нет уж. Я качаю головой. Я останусь с ребенком. Я чувствую, как меня накрывает облегчение — обе мои девочки в порядке. Я мог бы оставаться в таком положении вечно.

Ярко-розовая кожа Эйвери, покрывающая самую уродливую часть меня, — это самое драгоценное, что я когда-либо видел. Мик был прав все эти годы назад. Нет на земле ничего, что могло бы сравниться с этим чувством; ничто не могло бы наполнить мое сердце так, как она. Ее кожа морщинистая и мягкая, каждый пальчик идеален, когда они сжимаются в крошечные кулачки. Идеальная, моя идеальная малышка. Я закрываю глаза и засыпаю с этим маленьким ангелом на груди.

Лаури

«Что нельзя сказать, будет выплакано».

~Сапфо

На следующий день после того, как Роуэн узнал пол нашего ребенка, я получила письмо от Ренцо. На этот раз записка была другой. Леденящей душу и горько-сладкой. Я могла дышать, но только на короткое время.

Крошка,

 Ребенок. Серьезно? Ты собираешься завести ребенка с этим убийцей? Он такой же, как твой отец. Мне не нужен твой монстр-ребенок, так что пока оставлю тебя рожать его дитя. Надеюсь, оно станет таким же, как ты, расплачиваясь за свои поступки. Наслаждайся этим временем, крошка. Как только это мерзкое дитя родится, я приду забрать то, что принадлежит мне. Я приду, чтобы убить тебя. Мне нужно, чтобы это закончилось, и это закончится вместе с тобой. Я был счастлив, пока ты была мертва; мне нужно снова стать счастливым.

Ренцо

Я отнесла письмо Робину тем же днем и попросила его добавить семь цифр на мое сердце. Я уже несколько раз выходила с Роуэном на работу, и забрала еще несколько жизней. Жизни, которые я забрала, и мне нравилась каждая секунда этого. Робин прочитал письмо и опустился в кресло. Я увидела, что в его глазах, кажется, блеснула слеза.

— Потеря тебя сломает его навсегда, Лаури. Мы должны сказать ему, мы должны остановить это. Это. Убьет. Его. — Его слова разрывают мое сердце. Я знаю, что так и будет, но если он убьет меня, все закончится, он сам так сказал. Я с радостью умру, чтобы сохранить жизнь Роуэну и нашему ребенку, и Робин понимает это. Глубоко внутри я знаю, что он каждый день жалеет, что убили не его, а их маленького мальчика.