Слышу, как он переставляет босые ноги по полу. Пожалуйста, не трогай меня, пожалуйста, не трогай. Дверь с щелчком закрывается, и он просто оставляет меня в моей маленькой кучке на полу. Каждый шрам на моем теле горит с той же болью, что и в тот день, когда была нанесена рана, а я просто лежу здесь в луже слез и своего уродливого обнаженного тела. Я парализована и не могу пошевелиться. Сердце все еще стучит, может быть, у меня случится сердечный приступ, и наконец-то смогу просто умереть. Тот проблеск света, который я видела, когда хотела жить, снова исчез.

Я была такой дурой. Меня нельзя исправить, все мои попытки увенчались результатом, — я сделала свое уродство частью кого-то другого. Я не должна была ничего ему говорить. Мой разум отключается, и я чувствую, как мои глазные яблоки наливаются кровью, и тогда теряю сознание. Знакомое ощущение приближающейся панической атаки медленно заполняет тело. Сначала пересыхает горло, закрывая доступ к так необходимому мне воздуху, затем горят легкие, и разум, наконец, отключается. Чернота, тишина, покой. Пожалуйста, пусть я умру, не хочу просыпаться снова.

Роуэн

«Татуировки обладают собственной силой и магией. Они украшают тело, а также улучшают душу».

~Мишель Делио

Я не могу дышать. Я не могу дышать, я не могу заставить воздух войти в мои легкие. Я бегу по коридору, падаю на пол в туалете для гостей, меня тошнит ужином и, кажется, всем, что съел за месяц. Я не могу выкинуть из головы вид ее тела, пока отхаркиваюсь в унитаз. Как она пережила эту ужасную историю? Как она вообще осталась жива? По некоторым шрамам было видно, как глубоко он ее ранил. Нигде не было следов от швов. Чертов ублюдок. Мне стыдно за то, как я с ней обращался, я не знал, что скрывается под ее одеждой. Теперь чувствую еще большее чувство вины за то, что перестал следить за ней, я мог бы предотвратить это. Я ненавижу себя, я неудачник.

Мой разум не перестает перебирать каждый сантиметр ее кожи, каждый сантиметр, отмеченный и изломанный. Каждый багровый шрам, питающий мою ярость. Ее красивые бедра, покрытые ожогами, которые, как я знаю, появились от его грязных сигар. Я уверен, что видел шрамы от укусов на ее груди. Я чувствую, как желчь снова поднимается к горлу. Я закрываю глаза, пытаясь стереть увиденное, но образы становятся только четче.

Когда она не выдержала и отвернулась от меня, я увидел ее спину, и это стало моей гибелью — я не мог больше оставаться ни секунды. Шрамы тянулись от коленей до шеи, где, как я знаю, он бил ее шамбоком (короткий кнут) и бог знает чем еще. Я не должен был заставлять ее делать это, я видел ужас, когда она глазами умоляла меня не делать этого. Ее слова звучали так ужасно, но, увидев ее, это, кажется, не открыло ничего из того, чем она жила восемь, блядь, лет. Мне нужен был контроль, чтобы знать все, за что я не нес ответственность, и я подтолкнул ее.

Причина всего этого ранит еще больше. Он наказывал ее за то, что Мик сделал с его матерью, он оставил ее в живых, чтобы наказать. Когда он узнал, что может извлечь выгоду из ее смерти, у него не хватило духу закончить начатое, и он нанял меня. Трус, мать его, трус. Я не могу потушить огонь ярости, пылающий во мне сейчас, я хочу убить его, мне нужно убить его. Я хочу причинить ему боль, сломать его и заставить медленно умирать. Он убивал ее восемь лет.

Она права, я не могу ее исправить. Я не думаю, что кто-то может ее исправить. Но я могу позволить ей жить. Она провела восемь лет, медленно умирая каждый день. Я могу позволить ей жить. Она чувствует себя здесь в безопасности, и я не отпущу ее, но позволю ей жить и, возможно, немного исцелиться.

Я поднимаюсь с холодного кафельного пола и делаю большой вздох, пытаясь подготовиться к тому, чтобы вернуться и встретиться с ней лицом к лицу после того, как я сбежал, как ребенок. Я должен был остаться, сказать что-нибудь, что угодно. Это было слишком.

Я открываю дверь ее комнаты и заглядываю внутрь, но там пусто, поэтому возвращаюсь в свою комнату. Она лежит там же, где я ее оставил, на полу в куче, каждый дюйм ее изломанного тела все еще на виду. Я не могу смотреть, не хочу больше видеть это, но я не могу оставить ее там. Когда я наклоняюсь, то вижу, что она потеряла сознание. За свою работу я видел достаточно людей в обмороке, чтобы понять, что она не просто спит. Для нее это было слишком, а я такой идиот. Я хватаю одеяло со спинки дивана и накрываю ее тело. Когда поднимаю девушку с пола, ее маленькая фигурка прижимается к моей груди, и впервые в жизни после смерти Кэсси я чувствую, как по моей щеке течет слеза. Не знаю почему, но в этот момент я просто не могу отпустить ее, я не должен был этого делать. Я сломал ее еще больше. Я поднимаю ее на кровать и накрываю своими простынями. Я скольжу к ней сзади, прижимаю ее бессознательное тело к своему и желаю уснуть. Ее слова, сказанные ранее, преследуют меня, когда я пытаюсь заснуть. «Кто заплатит за твои грехи, Роуэн?» Я лежу без сна, вижу, как рассвет пробивается сквозь занавески, и держу в руках эту разбитую оболочку женщины, и впервые с тех пор, как я был еще мальчиком, и с тех пор, как умерла Кэсси, понимаю, что чувствую. Чувства пугают до смерти. Я знаю, что никто не может заплатить за мои грехи, кроме меня, и никто никогда не заплатит. Я хочу перестать чувствовать, но не могу остановить то, что испытываю к ней.

Я вижу, как солнечный свет становится ярче за окном, и знаю, что она спит и будет спать еще какое-то время, поэтому отползаю от ее теплого тела и иду принимать душ в ее ванной, чтобы не разбудить ее. Сегодня утром я должен встретиться с Каллумом за завтраком, а потом пойду наносить вчерашние цифры на свою татуировку. Мне кажется, что вчерашний день был самым длинным в моей жизни. Пока ошпариваю кожу горячей водой, я все время вспоминаю ее сломанное тело и ее слова о том, что все, чего она хотела, — это умереть. У меня есть идея, как ее вылечить. Мой мозг не переставал работать всю ночь. Она не всегда была Эллией. Когда-то она была Лаури — беззаботным подростком, в котором кипела страсть и жизнь. Эллия мертва, она умирает уже восемь лет, мы должны похоронить ее и воскресить Лаури. Может быть, я смогу спасти эту женщину. Я не смог спасти Кэсси, когда она хотела умереть, но, черт возьми, на этот раз я буду стараться изо всех сил. Сегодня я заполучу три номера: Эллия мертва. Я найду Лаури в оболочке женщины, лежащей в моей постели, и спасу ее. Но для этого мне придется убить Эллию. Так что номер сто десять — это она.

Я иду в полотенце в свою комнату, чтобы одеться. Она не сдвинулась ни на дюйм. Я надеваю пару приталенных бежевых брюк, рубашку-гольф, захватив запасную, и надеваю пару мокасин, прежде чем оставить ее в покое. Мой взгляд постоянно возвращается к ее спящему лицу на моей подушке. Она кажется такой безмятежной во сне по сравнению с суматохой, когда она бодрствует.

Я слишком рано еду к Каллуму, но долгая поездка и прогулка у океана могут помочь мне немного проветрить голову, поэтому сразу же сажусь в машину и уезжаю. Дом заперт, и я знаю, что она не может выбраться, но мне почему-то кажется, что она не убежит, даже если бы могла. Я буду проверять телефон в течение дня. Сейчас нужно немного пространства между нами двумя; я вел себя как мудак прошлой ночью и пока не готов встретиться с ней лицом к лицу.

Утренний воздух в моих легких кажется свежим и чистым, когда я выезжаю из поместья и направляюсь в город. Я останавливаюсь в Саймонс-Тауне, мне здесь нравится, спокойное место. Я оставляю обувь в машине, закатываю штаны и иду к пляжу. Я люблю океан, запах морского воздуха всегда как будто очищает мои внутренности, когда я вдыхаю его. Я иду неторопливо, пока бурное море, омывающее берег, не заставляет меня погрузится в раздумья. Я останавливаюсь, сажусь на камни и просто смотрю на океан. Я чувствую, и это причиняет мне боль, я ненавижу это чувство, я чувствовал его еще мальчиком, когда убили моего отца.